Чтение онлайн

— Ну хорошо, ты хочешь, чтобы люди в военной форме вышли против людей в военной форме и постреляли друг в друга на мирном митинге?

— Нет, я хочу, чтобы ваши люди тоже выглядели, как мирные, пока от них не потребуются активные действия.

— И как ты планируешь за это платить? — уже серьёзно спросил Шишкин.

— Любое нужное вам имя засветится в списках спонсоров, — предложил Ворон. — Да в любых списках. Вы и ваши люди будут частью оппозиции, вы получите власть... Быть может, пожелаете выдвинуть кандидата?

Шишкин молчал долго. Смотрел на Ворона, как на идиота, но почему-то надеялся, что тот исправится. А тот даже не думал. Действительно верил, что прокатит, что ли?

— А потом ты меня пристрелишь, да, Ворон? — в мягком голосе прозвучала угроза. — Какой же ты тупой щенок. Совсем зелёный. Ещё раз перечислю варианты. Или ко мне, или вместе со всеми этими «мирными» на бутылку.

Пернатый сглотнул. Он, конечно, занимался чёрной работой, но никогда не лез дальше, чем заканчивалась его компетенция. Агент оставался безликим агентом, заказчики только изредка появлялись, и то, не были настолько пугающе проницательными, как этот. Не за красивые же глаза Шишкин добился своего положения? Его глаза Ворон не мог сейчас разглядеть, не хватало света, но почему-то думалось, что они такие же, чёрные. Потом всё же набрался смелости ответить:

— Лучше на бутылку, чем жить так.

— Упёртый щенок, — констатировал Шишкин. — Твой отец был таким же, только идеи его были поумнее. Жаль, что он тебя так хуёво обучил, жаль... ещё? — он кивнул в сторону бутылки.

Ворон отрицательно мотнул головой. Предыдущая рюмка уже вызвала противное ощущение в животе — доза обезболивающего постепенно становилась меньше, но всё ещё оставалась обязательной для нормального существования. Мешать его с алкоголем было плохой идеей.

— А я ещё, — меланхолично заявил Шишкин и залпом осушил ещё рюмку. Подозвал официанта, — Принеси закуси. — И снова повернулся к Ворону. — Будут тебе люди. Вооружённые. Одетые в гражданское. И не надо ни в каких списках меня указывать, понял?

— Понял.

— Пиздуй. И вот чего ещё... закажу у тебя бесплатно парочку трупов. Лишними не будут. И так лишние.

Ворон послушно встал, коротко кивнул, согласный уже на всё, лишь бы эти глаза перестали его буравить. Уже сделав пару шагов, поборол, наконец, свою гордость и подстраховался:

— Некоторые ваши люди будут рады вернуть свои долги Доктору.

Шишкин как будто даже и не услышал, только хмыкнул себе под нос и повторил:

— Пиздуй.

Он и попиздовал, сначала на улицу, потом в метро. Прислонился к холодной гладкой закрытой двери скоростного поезда и зажмурился от боли в животе и мук совести. Не знал, делает ли правильно, не знал, стоило ли делать, но так хотелось предпринять хоть что-нибудь, так ужасно хотелось хотя бы попытаться сопротивляться неизбежному, придержать момент, когда сошедший с ума мир вдруг вскипит, окажется на улицах, соберётся в одном месте... и взорвётся, уничтожая сам себя.

А будет ли за этим будущее — Ворон не знал.

Даша никогда не смотрит новости, толком не листает ленту социальной сети. Последние события узнаёт от подруг на работе — ей так гораздо спокойнее. Так Даша много не знает и не так страшно жить. Иногда что-то сообщает Никита, обычно активно жестикулируя, рассказывая с пафосом и яростно, явно злясь. Это если новости плохие, но хорошие случаются редко.

Свет осеннего солнца ранним утром Дашу совершенно не трогает. Она идёт, цокая каблуками сапожек, прямо по покрывшимся первым льдом лужам и откровенно злиться. На себя или на Ника — не понятно. Наверное, всё-таки на него. На его безбашенность и глупость, отчаянность. Даша не может не признавать, что даже её речь у здания Следственного комитета захватила. Пробрала до мурашек, забралась в самое сердце и сжала его холодными пальцами. Прямо как это утро сжимает ей горло злостью.

В районе, где живёт Никита, Даша смотрится странно. Точно кукла — утончённое замшевое пальто, из-под которого выглядывает край тёмного платья ниже колена. Не броский, повседневный макияж не выделяет тёмно-голубые глаза, но ненавязчиво подчёркивает. И её можно было бы даже назвать серой мышью, но спорить с Дашиной красотой нельзя ни в коем случае.

Старые панельные дома — вечная тоска Единого Государства, немой крик бывшего СНГ и России, в частности. Кое-где видно, что когда-то стены были выкрашены в яркие цвета, но время стёрло, а ремонта в таких домах не проводят. Вот и стоят они — белые, ровными рядами и улыбаются грустным оскалом. Даше не страшно, а привычно. Она не раз бродила здесь и после заката, старательно обходя тёмные улицы и шарахалась от излишне шумных кампаний на лавочках подле подъездов.

Пока домофон ритмично пищит, Даша нервно кусает губы и переминается с ноги на ногу.

— Кто? — раздаётся на конец сонный голос.

— Никита дома? — вместо ответа спрашивает она. Ей открывают.

Раздражённым сгустком Даша поднимается на третий этаж, здоровается со знакомой женщиной в подъезде, ловит на себе сочувствующий взгляд, но значения не придаёт. Квартира встречает её не привычным запахом — свежестью. Сигаретами не пахнет, не витает в воздухе знакомого парфюма.

— Саша? Где эта сволочь? Саш!

Саша — щупловатый парнишка, крайне всё же похожий на Никиту, с синяками под глазами выползает из комнаты в коридор, потирая шею. Прячет глаза, выглядит побитой дворняжкой и явно не спал минимум сутки. Даша хмурится.

— Где Никита?

— Совсем новости не смотришь? — тихо спрашивает Саша, всё же поднимая на неё взгляд, — Нет его больше. Вообще нет и не будет. Свали.

И просто разворачивается, пропадает из поля зрения, а Даша настолько поражена, что даже не знает, как реагировать. Ноги наливаются слабостью, всё тело пронимает противный мандраж и становится жарко. Её точно поднимают на огромную высоту и тут же бросают вниз — с силой, совершенно не жалея и не щадя. Слёз нет и никаких других чувств кроме пустоты тоже. Даша вдыхает поглубже.

— То есть? — кричит, вытягивая тонкую шею, — Саш, что случилось?

Саша опять вытаскивает себя на встречу непрошенной гостье, которую видеть ещё больнее, чем все эти поганый новости.

— Убили. — Он обрывает последнюю, теплящуюся сигаретным дымом, надежду. — Догадаешься дальше? Отравили, если верить некоторым каналам теневым. А так — не знаю. Можешь уйти, пожалуйста? Мне не до тебя.

Даша чувствует, что ничего не чувствует. Напрягаются ключицы, она шумно выдыхает и рывком вылетает из квартиры. Мысли в голове хаотичны и беспорядочны — носятся и отказываются принимать правду. Даша пытается представить как это — что бы Никиты не было у неё не получается. Рвёт на части, просится слезами и шумным дыханием. Даша не может осознать.

— Татьяна Эдуардовна, — говорит дрожащим голосом в трубку, — Я сегодня не приду.

— Это ещё почему? Дашка, ты совсем? Через час смена начинается! Уволю!

— Увольняйте, — равнодушно отвечает Даша и сбрасывает звонок. Она, конечно, всегда мечтала работать в театре, но далеко не кассиршей. По-настоящему хотела уволиться, но не знала куда дальше — без образования, без ничего, а туда её протолкнул Никита через знакомых. Никита. Ник. Актёр, как его там называли...

Даша походит до небольшого парка недалеко от дома, опускается на скамейку, какое-то время сидит и втупливает в пространство. Мимо проходят люди, не обращая внимания, а солнце всё так же настойчиво старается согреть мир. Лучи ложатся и на неё — напекают щёку, по которой катиться слеза. Контраст холода, тепла, пустоты и заполненности. Злобой, наверное. Только вот на этот раз Даша не понимает на что именно злиться. Или на кого.