Чтение онлайн

Мулла не доверял никому и ничему. Он не доверял лести, преданности, общительности, почтительности, уважению, сотрудничеству. Он доверял только смерти.

Засадная группа, задача которой подбить первые машины колонны и застопорить движение, давно выбрала удобную позицию в ущелье и ждала сигнала. Связь с ней Ахмад поддерживал лично с помощью миниатюрной японской рации. Гранатометчики получили указание сначала бить по машине с антеннами, в которой находится руководство, а уже потом переносить огонь на другие цели.

Все готово, не пришли пока только разведчики, хотя по времени должны уже быть. Своего беспокойства мулла ничем не выдавал. На лице его не дрогнул ни один мускул. Суета не к лицу служителю аллаха — одному лишь ему известно грядущее. Коран призывает к смирению.

Солнце медленно плавилось в небесной лазури. Тени от дувалов и цветущих деревьев вытягивались сильнее и сильнее. Вместе с ними росла и тревога Ахмада. Ледяными глазами судьбы глядели на него заброшенные дома, в которых год назад звучал детский смех.

Появление своих разведчиков мулла заметил первым. В этом ему помог мощный бинокль западногерманского производства. Из-за поворота они не вышли крадучись, а буквально выскочили, словно скаковые лошади на короткой дистанции. И это насторожило Ахмада: разведчики в любом случае не должны демаскировать себя. А если им на хвост сели? Тогда тем более они не должны идти сюда. Тревога наполняла его сердце. Но он по-прежнему сидел спокойно, словно судья, для которого судьба осужденного давно ясна, а все происходящее — лишь необходимый ритуал. Только кровяные прожилки в белках глаз вздулись и, казалось, вот-вот лопнут.

Разведчикам не дали перевести дыхание, немедленно привели к Ахмаду. Их чалмы, повязанные кандагарской репой, были так грязны, что походили на тряпки, которыми обтирают котлы. И кирпичного цвета халаты напоминали верблюжьи потники после возвращения каравана из дальних странствий.

— Говорите, — бросил сквозь зубы мулла. Лазутчики рассказали, что когда шли в ту сторону, сторожевых постов не обнаружили. При возвращении заглянули в один из кишлаков, что в долине реки. Там у дома местного муллы наблюдали за движением афганского и советского подразделений. На дороге уже выставлены сторожевые посты. Ближайший, по их предположению, находится недалеко отсюда — сразу за поворотом. Сарбазов они не видели, но заметили следы.

— Грязные шакалы, — хрипло выругался Ахмад, — если вы знали, что там сарбазы, зачем шли сюда? Провалите засаду, прикажу ваши грязные шкуры натянуть на...

«Против глупцов бессилен даже аллах», — оборвал себя на полуслове мулла. Его злобствования нарушил голос наблюдателя:

— Шурави!

Сверху колонна походила на гармошку: то растягивалась, то сжималась по команде подполковника Кадрасова, сидевшего с рацией в первом «Урале». Водитель, белобрысый Сережа Груздев, сосредоточенно крутил баранку, напряженно вглядываясь вперед, в дорожную ленту. Временами Сергей что-то мурлыкал себе под нос. Слов Геннадий Десейкович разобрать не мог, но мотив был удивительно знаком. Он ассоциировался со скачущим на коне всадником. Офицер внимательно прислушивался к напеву Сергея, но тот, как назло, совсем перешел на шепот. Наверное, потому, что дорога, круто свернув вправо, бросилась резко вниз. До этого она то врубалась в скалу или висела над пропастью, то легко и свободно взбиралась на перевал или рассекала, будто выпущенная из лука стрела, могучие завалы, а то вдруг, сделав петлю, перешагивала через горный поток.

Напряжение возросло: слева — обрыв, справа — отвесная стена. Гляди — не зевай. Малейшая оплошность здесь слишком дорого стоит.

«Военные водители Афганистана — на самом острие борьбы за революцию. Они помогают связать не только населенные пункты, но и сердца людей. А ниточка-то связующая идет в невероятно трудных условиях, по ней бьют из пулеметов и гранатометов, нередко обрушивает свой гнев природа...» — прочитал как-то Кадрасов в одном из журналов. В общем верно сказано. Каждый день, каждый час ребята, защищенные бронежилетами, мчатся навстречу опасности. Где она подстережет? На каком километре? И Родина недаром отмечает их дела боевыми наградами. Тот же Груздев медаль «За отвагу» имеет. Хороший парень, смелый, удивительно трудолюбивый. По десять — двенадцать часов сидит за баранкой. Родителям спасибо, что правильно воспитывали, к трудностям готовили, а не к парадному маршу жизни.

К человеку с раннего детства нельзя быть снисходительным. Снисходительность становится непростительной, она наносит вред тем, к кому ее проявляют. Чересчур нежный, недостаточно строгий отец, сам того не желая и не подозревая, приучает их ни в чем не знать ограничений, не встречать отпора. А вырастет дитя, общество предъявляет к нему свои требования. Когда он встретится с суровой правдой жизни, а это, как правило, неизбежно, ему будет труднее, чем тем, кого воспитывали без лишней опеки.

Геннадий Десейкович за годы службы научился безошибочно определять, кого и как воспитывали родители. Он, например, видел, что Сергей Груздев не из баловней. Рос он в многодетной семье, в деревне, с малолетства приучен к труду. Догадки эти родились из наблюдений: служит парень первый год, а машину водит мастерски, к любому делу стремится руки приложить. Проезжая мимо полей, высказывает свое мнение о видах на урожай.

— Откуда родом, Сергей? — полюбопытствовал подполковник, как бы проверяя себя.

— Мы — тамбовские, — прекратив мурлыканье, улыбнулся солдат.

— До армии работал?

— Всего лишь полгода у себя, в колхозе, а до того учился в автошколе ДОСААФ. Ну, раньше родителям помогал.

— Семья-то большая?

Груздев снова улыбнулся. На этот раз улыбка, озаренная воспоминаниями о родных, получилась теплой и светлой.

— Я — третий, а после меня еще два брата и две сестрички.

Настроение у офицера вдруг поднялось, словно экзамен выдержал. И он вновь уперся взглядом в дорогу, одним ухом слушая мурлыканье Груздева.

«О чем же поет Сережа? — навязчиво вертелось в голове у Геннадия Десейковича. — И при чем тут скачущий всадник?» Он посмотрел на часы, хотя и без того знал: стрелки показывают половину второго. Пора подумать о большом привале.

— Ноль третий, — вышел на связь Кадрасов. — Как только спустимся в долину, за мостом через реку, — привал.

Ноль третий — командир охранения капитан Хабаров отозвался сразу: «Вас понял».

Из кабины были видны коричневые скалы, а дальше, по верху — снежные вершины. Они казались совсем рядом. Только протяни руку. Но Кадрасов знал обманчивость горных далей. И сейчас ему очень хотелось быстрее спуститься в долину — там меньше опасности и можно расслабиться.

Весть о скором привале подняла настроение и у Сережи Груздева. Он запел громче. И Геннадий Десейкович узнал наконец-то мятежные светловские строки:

Теперь Кадрасов понял, почему напев солдата вызвал у него ощущение скачущего всадника: лирический герой поэта Михаила Светлова отправился выполнять интернациональный долг на коне. Он ехал шагом и мчался вскачь ради того, чтобы в далекой Гренаде отвоевать крестьянам землю. А разве не за этим прибыли в Афганистан советские солдаты!? И потому так созвучны слова предвоенной песни настроению воинов.

Взяв приступом последний перевал — скалистый, «цветущий» самыми разнообразными породами камней, дорога наконец спустилась на дно долины. И вот она уже весело бежит вдоль цветущего миндаля, мимо зарослей тамариска, корни которого, крепкие, цепкие, уходят в землю на десятки метров, чтобы добыть влагу. Говорят, что если уж прижился тамариск, не вытопчешь его и не высушишь. Еще говорят, что там, где растет тамариск, хорошо плодоносит гранат. Садов с гранатовыми деревьями в долине много. На востоке гранат и ветку тамариска издавна считали символами плодородия.