Последняя жена
Шрифт:
Я внимательнее присмотрелась к нишам. По идее, они должны были быть чистыми, выстланными свежей соломой… Здесь же из трещин пробивались бледные, похожие на щупальца, корни каких-то растений. В углах не было водостоков для отвода талой воды. Похоже, они давно забились грязью и мусором. На одном из крюков, висящем прямо над моей головой, я заметила обрывок истлевшей веревки, почерневшей от времени.
Значит, этот ледник заброшен уже много лет. Забытое место, о котором, скорее всего, не помнили даже слуги…
Опираясь на скользкую стену, я поднялась на ноги. Голова еще кружилась, а низ живота отозвался тянущей болью. Превозмогая слабость, я сделала первый шаг. Дверь нашлась быстро — массивный прямоугольник, обшитый потемневшим от сырости железом. Я толкнула её плечом, зная наперёд, что это бесполезно. А потом начала обходить помещение по периметру. Ничего… Подняв глаза к потолку, я увидела узкую отдушину — единственный источник воздуха. Она была слишком высоко: не достать даже рукой, и слишком узка для взрослого человека. Из отдушины в лицо ударила пыльца водяных брызг. Я жадно вдохнула. Дождь… Наверху идёт дождь…
Мне не выбраться отсюда. Оставалось лишь ждать своей участи, надеясь на чудесное спасение.
Я нашла угол, который казался чуть суше остальных, и, опустившись на корточки, обхватила себя руками. Пальцы скользнули по шёлку платья… Такая красивая и бесполезная ткань, которая холодила кожу, как змеиная чешуя… Глаза закрылись сами собой. Сознание начало медленно соскальзывать в липкую тревожную бездну. Тяжёлое забытьё, где реальность перемешивалась с кошмарами. Мне чудилось, будто стены ледника сжимаются вокруг меня, грозя раздавить. Я вздрагивала от каждого звука: будь это осыпавшийся камень или крыса, пробежавшая мимо. И каждый раз, когда я выныривала из полудрёмы, реальность обрушивалась на меня новым витком холода…
* * *
На закрытом балконе, устланном мягкими коврами, пахло влажной свежестью вечернего сада. По резным решёткам уютной колыбельной стучал дождь.
Махд-и-Муаззама не спеша поднесла к губам маленькую пиалу. На её лице играла едва заметная торжествующая улыбка. Морщинки в уголках глаз разгладились, а взгляд был ленивым и довольным. Перед ней на низком столике стоял серебряный чайник. Рядом на блюде золотились горячие бакерхани* и лежала, как россыпь янтарных камней, горка фиников, начиненных грецкими орехами.
Поставив пиалу, Махд-и-Муаззама изящным жестом взяла из шкатулки аккуратно свёрнутый лист бетеля, внутри которого была спрятана смесь из извести, ореха арека и ароматных специй. Великая Госпожа медленно положила этот свёрток в рот, и через мгновение её губы окрасились в тёмный, почти кровавый оттенок. Женщина прикрыла глаза, смакуя пряный, терпкий вкус.
— Сестра, у тебя такое довольное лицо. Не поделишься своей радостью? — Гюльбахар, сидевшая напротив, внимательно наблюдала за ней, кутаясь в тёплую шаль.
— Конечно, — Махд-и-Муаззама взглянула на сестру. — Всё идёт, как нужно. Вскоре случится то, чего я так долго ждала: мой сын встанет во главе империи. После того как Аллах заберёт душу этой проклятой раджпутки, обратного пути не будет.
Гюльбахар вздрогнула, её взгляд стал настороженным:
— Что с ней?
— Я приказала Рустаму спрятать эту дочь шайтана в заброшенном леднике, — Махд-и-Муаззама усмехнулась. — Как только гонец от Джамшида отправится в стан Арсалана, я прикажу убить его бегум. Война станет неизбежной. У Джамшида не останется выбора, кроме как сражаться до конца, чтобы спасти свою голову от мести брата. А то мой сын совсем размяк. Стал поддаваться этой жалкой немужественной слабости, предаваясь воспоминаниям о «священном братстве».
Братство — это сказка для детей, Гюльбахар. В борьбе за трон выживает лишь тот, кто способен вырвать сердце даже у самого близкого…
— Но ведь так нельзя, сестра... Зачем ты это делаешь? — голос Гюльбахар дрогнул и сорвался на шёпот. — Остановись, пока не поздно! Побойся гнева Всевышнего. Пролить кровь невинной женщины, носящей дитя под сердцем... Это грех, который ляжет проклятием на весь наш род! Аллах видит каждое твоё движение, и Его кара будет страшнее любой войны!
Махд-и-Муаззама медленно повернула голову и раздражённо процедила:
— А ты не лезь туда, куда тебя не просят. Твоё скудное воображение не способно охватить величие моих замыслов. Знай своё место, Гюльбахар. Сиди молча и не пытайся измерять мои поступки своей трусостью. Будь моей тенью, как ты была ею всегда. Смиренно следуй за мной, и тогда золотой дождь из щедрот моего сына прольётся и на тебя. Но если ты ещё раз посмеешь встать у меня на пути со своими проповедями...
Гюльбахар на мгновение онемела. Её круглое лицо пошло красными пятнами. Она вдруг вскочила с расшитых подушек, едва не опрокинув пиалу с чаем.
— Да подавись ты своими щедротами! Я сыта ими по горло! Всю жизнь я выслушивала твои ядовитые речи и смотрела, как ты капля за каплей травишь всё живое вокруг себя!
Махд-и-Муаззама от неожиданности выронила финик, который поднесла ко рту. Её глаза округлились, а лицо исказилось в гневной гримасе:
— Что?! Да как ты смеешь со мной так разговаривать?! С матерью падишаха!
Гюльбахар не отступила ни на шаг. Напротив, её пухлый палец почти коснулся носа сестры:
— Не с матерью падишаха я разговариваю, а со старой сварливой перечницей, которая перепутала свои интриги с волей Аллаха! Ты не Махд-и-Муаззама, ты — высохшая саранча в золотой парче!
Всегда казавшаяся медлительной и мягкой, Гюльбахар вдруг бросилась на сестру и сбила её с ног. Женщины покатились по полу. Послышался треск рвущегося шёлка. Секунда — и Гюльбахар уже сидела верхом на Махд-и-Муаззаме, прижав её царственные локти к ковру своими коленями.
— Слезь с меня, безумная! — прохрипела Махд-и-Муаззама, чья изысканная причёска превратилась в воронье гнездо. — Я велю тебя казнить! Я тебя...
— Молчи уже! — рявкнула Гюльбахар и, недолго думая, схватила со стола огромную, липкую от сиропа бакерхани и с силой запихнула её прямо в открытый рот сестры, прерывая поток угроз.
Великая Госпожа отчаянно засучила ногами, пытаясь сбросить с себя Гюльбахар. В порыве ярости она сделала такой резкий и мощный рывок всем телом, что её собственные силы сыграли с ней злую шутку. Украшенная остатками жемчужных нитей и тяжёлой золотой заколкой голова Махд-и-Муаззамы с глухим стуком встретилась с твёрдым мраморным полом. Удар едва смягчил персидский ковёр. Глаза матери падишаха на мгновение сошлись у переносицы, а потом она обмякла. При этом бакерхани так и остался торчать из её рта, сочась сиропом на тщательно напудренный подбородок.