Чтение онлайн

В марте 1622 года Пожарский пошел на местничество с государевым свойственником боярином князем Юрием Яншеевичем Сулешовым. Спор зашел по поводу того, кто должен сидеть на старшем месте у царя за праздничным столом. Дмитрий Михайлович подал челобитную: «Велел ему государь быти у своего государева стола с боярином со князем Юрьем Еншеевичем Сулешевым, а преже сего на боярина на князь Юрья Еншеевича бил челом в отечестве боярин князь Григорей Ромодановской; а по родству князь Григорей ему князь Дмитрею мал, и ныне бы в том его князь Дмитрееву отечеству порухи не было. И государь царь и великий князь Михайло Федорович всеа Русии и отец государев, святейший патриарх, велели сказать князь Дмитрею, что боярин князь Григорей Ромодановской бил челом на боярина князь Юрья Еншеевича Сулешева не делом и ему про то отказано. И князь Дмитрей, по государеву слову, сел под князь Юрьем…» На Пожарского обиделся его родич, тот самый князь Г. П. Ромодановский, и царь определил: пока им «…мест нету, а где им велят быть вместе, и тогда им государев указ будет» [367] .

Иначе говоря, Пожарский проиграл дело, но это было «мягкое» поражение, мало изменившее его статус при дворе.

Зато весной 1627 года Пожарские страшно разгромили Волконских. Сыновья князя, Петр и Федор Пожарские, стояли рындами во время дипломатического приема. Другими рындами, «честию ниже», были молодые князья Федор и Петр Федоровичи Волконские. Они осторожно, со странными оговорками подали челобитную на Пожарских… и в результате на три дня оказались узниками тюрьмы — за «безчестье». [368]

Службы Пожарского высоко оцениваются не только в смысле доброго отношения, доверия, почета, но и материально.

К началу 1640-х годов Дмитрий Михайлович владеет 2157 четвертями «старых вотчин». Притом среди этих обширных земель обнаруживаются и те вотчины, которые его предки когда-то раздали монастырям. Кое-что, как становится ясно из завещания князя, он выкупил у иноческих обителей, а кое-что вернулось к нему непонятно каким образом. То ли князь просил государя обменять монастырям старые его родовые вотчины на другие земли, а эти выменянные села и деревни пожаловать ему, то ли его предки вели когда-то хитрую земельную политику.

Из-за опричнины, политических казней, Казанской ссылки, перевода старинных областей вотчинного землевладения в государев двор древняя наша аристократия боялась, что у нее конфискуют земельные владения. По этой причине она пускалась в разного рода хитрые комбинации с монастырями. Жертвуя земли обителям, русская знать обставляла сделки разного рода лукавыми оговорками, и частично земля (или хотя бы доходы от нее) оставалась под контролем вотчинника-жертвователя. Так, в 1572/1573 годах князь Ф. И. Пожарский с сыном Михаилом (дед и отец Дмитрия Михайловича) отдали сельцо Калмань Троице-Сергиеву монастырю. «А взяли здачи» — 400 руб. [369] Иными словами, почти что продали землю, а не пожертвовали. «Нестабильная политическая ситуация в России в 1560–1570-е годы, — пишет историк землевладения М. С. Черкасова, — вселяла неуверенность в сознание многих знатных феодалов…» Опасаясь за судьбу своих вотчин, они раздавали землю обителям, но «…многие князья, передавая свои земли в монастырь, оставляли их у себя «до живота». Возможно, это и позволяло им как-то обходить… законодательство. В таких случаях не всегда с точностью до года удается установить, с какого же все-таки времени данная вотчина стала полной собственностью монастыря. На практике некоторые вотчины могли удерживаться в пределах семьи не одно поколение». [370]

Помимо старых вотчин за Пожарским числится еще 5318 четвертей «выслуженных вотчин» и 1166 четвертей вотчин купленных. А для таких покупок надо было иметь огромный доход. К ним добавлялась без малого тысяча четвертей поместных земель, притом в 1640 или 1641 годах он получил в поместье сельцо Буканово Серпейского уезда явно не за военные заслуги, а за административные. Это 205 четвертей земли — отнюдь не бедное пожалование. [371]

Как можно убедиться, на закате жизни Дмитрий Михайлович — весьма богатый землевладелец. От службы он никогда не наживался. Более того, честно выслуженное состояние Пожарский время от времени бросал на латание хозяйственных дыр, обойденных вниманием государственных казначеев. Средства свои он тратил на государственные нужды нередко: платил за транспорт при перевозке хлеба в действующую армию, нанимал лошадей для встречи посольств и даже покупал пищали для защиты Спасо-Евфимьева монастыря от татарских набегов.

Вероятно, князь до такой степени был слит со своей страной и со своим народом, что считал личным долгом входить в подобные расходы.

Это не столь уж необычное поведение для старомосковского вельможи: так поступали многие. Но и не норма. Среди знатных людей, живших при первых Романовых, известно немало любителей направить казенный доход под крышку собственного сундука…

Итак: с 1618-го по 1632 год князь Дмитрий Михайлович Пожарский военную службу не исполнял. А позднее, по прошествии Смоленской войны, он не будет исполнять ее до самой кончины. Таким образом, последняя четверть его жизни прошла по большей части в мирных трудах. Исключением стали несколько боевых эпизодов во время Смоленской войны: тогда Пожарский сыграл второстепенную роль, справился с поставленными задачами, но о «спасении отечества» речь уже не шла. Тем не менее правительство щедро награждает его за административные службы. Как управленец князь высоко ценится, как политик он имеет возможность проводить свои решения в жизнь. Он не знает опал и ссылок, он входит в высшую правительственную сферу. О нем неплохо заботятся при местнических тяжбах. Он богат, наконец.

Для государственного деятеля, чей звездный час давно миновал, это очень хорошая судьба.

Как в России, так и в Польше знали: большая война не за горами.

Деулинские соглашения обеими сторонами рассматривались как временная мера, промежуточный результат. Они ничего не определили окончательно. Правительство Михаила Федоровича имело все основания досадовать на горькие статьи Деулинского перемирия. После нашествия королевича Владислава измученная страна отдала очень значительные территории. Московское правительство давно примеривалось, как бы вернуть потерянное, особенно Смоленск. С запада над русской столицей нависала вечная угроза нового вторжения: Вязьма стала пограничным городом, а сколько от нее до Москвы? Несколько суток для хорошей кавалерии…

Наконец, в 1632 году Московское государство решилось пересмотреть итоги предыдущей войны с Речью Посполитой, используя вооруженную силу.

Международная обстановка складывалась как будто самым удачным образом. Стокгольм заключил с Москвой соглашение о совместных действиях против общего врага. Весной 1632-го в Польше грянуло межкоролевье.

Россия проводила лихорадочную подготовку к походу. Помимо своих сил правительство набрало целую армию западноевропейских наемников. Возглавить наступление на Смоленск должны были два ветерана Смуты, два самых ярких вождя русского воинства тех лет — Михаил Борисович Шейн и князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Символично, что Шейн когда-то отстаивал этот город от агрессии Сигизмунда III, а теперь шел очищать его.

Но… Пожарский отказался. Сказался больным.

Почему?

Историками выдвигались разные версии. Писали, например, что Пожарский не желал признавать местнического старшинства Шейна, а потому притворился нездоровым.

Но родовая честь Пожарского никак не страдала от подчинения Дмитрия Михайловича Шейну: тот происходил из весьма знатного боярского рода.

Уместно другое сомнение. Не отказался ли князь от воеводства из-за того, что он лишался командной самостоятельности? Во многих кампаниях он первенствовал, являлся командующим — то малых отрядов, то целых армий. А под Смоленском окончательные решения по тактическим вопросам принимал бы Шейн… До Пожарского с Шейным правительство собиралось отдать армию под команду князьям Д. М. Черкасскому и Б. М. Лыкову, но Лыков заартачился именно из этих соображений.

Ради такого большого дела, как освобождение Смоленска, Дмитрий Михайлович, при его колоссальном чувстве долга, мог бы и уступить в вопросах командного старшинства. К тому же позднее, когда ход войны сделал его присутствие в войсках необходимым, он все-таки пошел вторым, притом к гораздо менее крупному полководцу. Нет, видимо, причина его отказа — иная.

Биограф Дмитрия Михайловича Р. Г. Скрынников очень разумно высказался по этому поводу: «Ссылка на болезнь не была отговоркой. Никто из тогдашних знатных воевод не обладал военным талантом Пожарского. Каждый из них принял бы командование армией без колебаний. Каждый понимал, что такое назначение на многие годы определит его местническое положение. Но у Пожарского чувство долга недаром преобладало над всеми другими чувствами. Он тщательно взвесил свои силы и отказался от заманчивого предложения». [372] Подобные ссылки на хворь тщательным образом проверяли. Если царедворец оказывался здоров, а на слабое здоровье жаловался, не желая пойти на должность, грозящую местнической «потерькой», то его сурово наказывали, невзирая на знатность и возраст.

Скорее всего, Пожарский действительно разболелся. Его мучил «черный недуг», в коем некоторые историки подозревают эпилепсию; подлинный характер его не ясен. Здоровье и раньше подводило князя: в 1615-м и 1618 годах. Осенью 1632 года Дмитрий Михайлович должен был встретить 54-летие. Для воевод Московского царства это пенсионный возраст. Тогда быстрее росли в чинах и быстрее выбывали из строя. Молодые спешили прийти на смену людям преклонных лет. Воевода не желал, выйдя в поле, стать обузой для воинства.