Чтение онлайн

Но, в общем, аристократа, избегающего пожертвований на нужды Церкви, сочли бы нравстенным уродом. Пожарский отличался, быть может, лишь масштабами вкладов, да их постоянством.

Время от времени Дмитрий Михайлович приобретал на Московском Печатном дворе множество экземпляров какого-нибудь свежего издания, и сам этот факт прежде вводил историков в заблуждение. Многие считали, что князь собирал библиотеку. Но его книжное собрание — никоим образом не библиотека, а коллектор. Там хранились однотипные книги, предназначенные не для чтения, а для богослужебных нужд. Оттуда они уходили в вотчинные храмы и на пожертвования монастырям. Именем Дмитрия Михайловича пестрят приходные книги лавки на Печатном дворе. Так, например, князь Пожарский купил 3 экземпляра Псалтыри с восследованием и 5 экземпляров учебной Псалтыри (1632). [402] Сам он, возможно, даже не прикасался к ним — всё ушло в храмовые книгохранилища. Известны надписи на церковных книгах, сделанные от имени князя. Например, на листах Трефологиона московской печати 1638 года: «Сия… [книга] Суздалского уезду церкви Николая чудотворца что в селе Мугрееве Волосынино тож. Приложил боярин князь Дмитрей Михайлович Пожарской по обещанию». [403]

Но в 1630-х — 1640-х годах составился целый круг московской знати, постоянно и помногу приобретавшей книги в лавке Печатного двора: князья Черкасский, И. Н. Романов, князь И. И. Шуйский… [404] Они порой покупали и больше Пожарского.

Не диво, что князь несчетно тратил деньги на храмовое строительство. Свои «домовые», «усадебные» храмы имели многие знатные люди его времени. Некоторые щедро жертвовали на возведение и восстановление старых церковных построек. Дмитрий Михайлович дал деньги на «возобновление» Макарьевского Желтоводского монастыря близ Нижнего Новгорода, подвергшегося разрушению еще в XV веке. [405] Туда на хранение была передана гражданская святыня — знамя Нижегородского ополчения. Князь содержал и, вероятно, отстраивал небольшую обитель на землях родовой Мугреевской вотчины, а также небольшие храмы в вотчинных селах. [406] На землях подмосковной Медведковской усадьбы Дмитрий Михайлович выстроил шатровый храм Покрова Богородицы, дошедший до наших дней. Но, например, те же Годуновы гораздо больше жертвовали на строительство церквей.

И в этом случае поведение князя Пожарского достойно почтительной памяти, но не содержит ничего необычного.

Платил нескольким храмам «ругу» — постоянное денежное довольствие?

Да не он один… Всякий богатый человек мог взять на себя это дело.

Роздал по завещание целое состояние храмам и монастырям? Сотни рублей, стадо лошадей, огромное количество серебряной утвари, дорогого платья рассыпал Дмитрий Михайлович по всей стране — от Зарайска до Соловков, от Ярославля до Новгорода Великого.

В порядке вещей. Так поступали нередко.

Из того, как поступал Дмитрий Михайлович, видно: он добрый христианин, весьма благочестивый человек, соответствующий своему времени и своему месту в обществе. Но ничего неординарного.

А вот роль, сыгранную Пожарским в прославлении Казанского образа Пречистой Богородицы, обычной назвать невозможно. Здесь его служение Церкви поднимается до невиданных высот. Здесь он становится ближе к Богу, чем его современники-аристократы.

Чудотворный Казанский образ Божией матери доставили к воеводам Первого земского ополчения. Под Москвой он прославился: ратники Трубецкого и Заруцкого не сомневались, что при взятии Новодевичьего монастыря через икону им оказана была помощь сил небесных. Покинув Москву, протопоп с иконою добрался до Ярославля, где встретился с земцами Пожарского и Минина. Вожди Второго ополчения также крепко уверовали в ее особенную святость. Икону поставили для публичного поклонения, списали с нее копию («список») и, возможно, не один. Вскоре оригинал вернулся к казанцам. Ну а список с него последовал к Москве. «Ратные же люди начали великую веру держать к образу Пречистой Богородицы, и многие чудеса от того образа были. Во время боя с гетманом и в московское взятие многие же чудеса были» [407] .

На исходе 1612 года, после освобождения Кремля, Пожарский «…освятил храм в своем приходе Введения Пречистой Богородицы на Устретинской улице, и ту икону Пречистой Богородицы Казанской поставил тут». [408] Очевидно, речь идет о Казанском приделе Введенского храма, устроенном на деньги полководца. Здесь чудотворный образ находился до 1632 года, затем ненадолго переехал в Китайгородский Введенский Златоверхий храм, откуда пришел в деревянный Казанский храм (о нем речь пойдет ниже) [409] .

Молодой царь Михаил Федорович и особенно его отец Филарет Никитич увидели в иконе великую святыню. Властвование их династии возникло из земского освободительного движения, словно цветок из бутона. А образ Казанской являлся зримым воплощением Божьего покровительства земскому делу. Казанскую икону Божией матери прославили еще в XVI веке, но это был неяркий свет. Лишь при первых государях из рода Романовых она приобрела сияние, разливавшееся по всей стране.

Государь Михаил Федорович, его мать, инокиня Марфа, а затем и патриарх Филарет окружили чудотворный образ из Введенского храма невиданным почитанием. Дважды в год в ее честь устраивались крестные ходы: 8 июля — в память о просдавлении ее в Казани, а также 22 октября (на память святого Аверкия Иерапольского). Второй крестный ход прочно связывал освобождение Китай-города в 1612 году с покровительством Богородицы земскому воинству.

В конце 1624-го — середине 1625 года «…тот же образ по повелению государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Русии и по благословению великого государя святейшего патриарха Филарета Никитича московского и всея Русии украсил многой утварью боярин князь Дмитрий Михайлович Пожарский по обету своему». [410]

Долгое время с именем князя Д. М. Пожарского связывали создание Казанского собора на Красной площади, разрушенного в 1936-м и восстановленного в 90-х годах XX столетия. Строку из летописи об «украшении» образа «многой утварью… по обету» воспринимали как сообщение о строительстве этой церкви. Однако документы говорят о другом: каменное здание в начале Никольской улицы — там, где она втекает в Красную площадь, — строилось, вероятнее всего, на казенные средства и по инициативе «двух государей»: царя Михаила Федоровича и патриарха Филарета Никитича. Работы завершились осенью 1636 года. Причастность Д. М. Пожарского к его возведению, какие-либо пожертвования или иные знаки участия князя в судьбе Казанского собора нигде не зафиксированы. Нет их ни в государственных, ни в церковных бумагах, ни даже в завещании Дмитрия Михайловича. [411]

В 1632 году у стены Китай-города срочно соорудили деревянную церковку, освященную в честь той же Казанской иконы Божией матери. Преемственность между этим деревянным, впоследствии исчезнувшим храмом и каменным на Никольской улице очевидна. Может быть, Дмитрий Михайлович дал деньги на строительство этого деревянного «прототипа»?

Не исключено.

Однако…

На сей счет возникает сомнение: для Пожарского Китай-город — отнюдь не памятное место. Осенью 1612-го его стену штурмовали ратники Трубецкого. Разве только царь и патриарх просили князя поставить храм именно здесь.

Возможно, Дмитрий Михайлович выстроил отдельную часовню или даже небольшую церковку рядом с Введенским храмом на Сретенке — специально под чудотворный образ Казанской. И уж точно, он сделал богатое пожертвование на богослужебную утварь.

Значит, он оказался одним из главных творцов великого всероссийского почитания Казанской иконы Божией матери. Оно установилось в 1620-х — 1630-х годах. Если бы князь Пожарский не позаботился об иконе после очищения Кремля, если бы он не создал для нее особый придел во Введенском храме, если бы он не рассказал тамошнему духовенству об особой святости образа, тогда громкое его прославление отодвинулось бы на неопределенный срок. И трудно не усмотреть в действиях князя внимание к мистическому вмешательству Бога в земные дела. Трудно не увидеть его готовность покориться воле Божьей, действовать с нею, во имя нее. А такое благочестие дается редко и, возможно, свидетельствует об особой отмеченности свыше.

А вот и еще одно отличие Пожарского: прежде всякого другого имущества по завещанию раздает он близким людям — жене, сыновьям, любимому зятю — иконы…

Не деревни и села.

Не шубы.

Не сабли.

Не серебряные кубки.

А иконы.

Для подобного выбора нужно особенное религиозное чувство — такое, чтобы пронизывало всю жизнь и диктовало в ней главные приоритеты.

Образ Богоматери, пережив бури многих времен, оставался на воротах московской усадьбы князя до XIX века. [412]

Наконец, еще одно невиданное событие в жизни полководца.

Когда Первое земское ополчение двинулось из Ярославля в Ростов, Дмитрий Михайлович на какое-то время покинул его. «…A сам с небольшим отрядом пошел в Суздаль — помолиться к Всемилостивому Спасу и чудотворцу Евфимию и у родительских гробов проститься», — сообщает летопись [413] .

Не понимая князя, не понимания и сам дух Смутного времени, упрекают его: дескать, кампания в разгаре, а он моления возносит да к гробам приникает! Торопиться надо, не ко времени всё это!