Чтение онлайн

Единственное, что ему нравилось в волнениях, это отсутствие о них информации в газетах, которые читала Виола, изучала с возрастающей день ото дня ненасытностью и скрупулезностью, что уже граничило с самобичеванием. Она не могла отказаться от чтения ни в моменты затишья, ни с ребенком на руках, которого нужно было успокоить. Была уже почти середина октября, когда она в конце концов разразилась слезами, которые ничто и никто не мог остановить. В то время, когда менялось всё, в ее газетах не менялось ничего. Паулини наслаждался победой.

Тогда же в октябре Паулини с разочарованием и насмешкой фиксировал отсутствие многих постоянных гостей. В нем беспрерывно работало нечто над острым словцом, формулировками, которые он задумал бросить им в грубой форме при случае. И чем дольше ему не представлялось такой возможности, тем более краткими и саркастичными становились его комментарии.

Госпожа Катэ, которая сразу же после открытия западной границы девятого ноября нашла попутную машину, без устали рассказывала, как она едва сдерживала слезы в универмаге Байройта, что не имело никакого, абсолютно никакого отношения к переутомлению или подорванному здоровью, а исключительно к осознанию унижения, которому коммунисты подвергали ее столько лет. Главным образом ее поразил обувной отдел, но больше всего — парфюмерия. Ни в одном другом месте, кроме как в этом раю ароматов, невозможно было осознать отличие Востока от Запада. Паулини вручил ей старый путеводитель 1957 года по Байройту и по Парижу 1932 года.

Подняв глаза от чтения, он взглянул на синеватую расписку на дверной раме, с которой на него смотрел ученый. Паулини привык к его присутствию. Он был свидетелем неподкупности его посетителей, лакмусовая бумажка, служившая доказательством их и его некоррумпированности.

В ноябре были дни, когда вообще никто не заходил. Разве он не мечтал всегда о таком уединении? Теперь же его занимал вопрос, чем занимались в свободное время те, кто копался тут каждые два, три дня или как минимум раз в неделю. Не могли же они каждый день ездить на Запад? Порой закрадывалось беспокойство. Пока он читал, у него еще не возникало ощущения, что он что-то делает не так. Неужели всё так внезапно изменится?

Не только в кафе «Тоскана», но и на улицах люди встречали его с еще большим почтением, чем прежде. И дело было не в детской коляске. Его регулярно приветствовали первыми, что раньше — он и правда думал «раньше» — не случалось почти никогда. В опросе «Саксонской ежедневной газеты» он даже вошел в десятку самых достойных предпринимателей города, хотя и оказался на седьмом месте. Запросы на интервью он отклонял.

Уже спустя полгода после рождения Юлиана Виола снова начала работать на полставки у парикмахера Хартманна — ее мать приехала из Ризы ухаживать за Юлианом.

В конце первой недели одна клиентка отказалась от стрижки у представительницы красных. Казалось, эти времена прошли навсегда. Виола сначала не поняла, что речь о ней, и ждала у кресла с пеньюаром в руках. Она осознала всю сложность ситуации лишь после того, как старый Хартманн шепотом посоветовал не принимать близко к сердцу это замечание и взял у нее пеньюар, чтобы самостоятельно обслужить клиентку. В раздевалке она ужаснулась, увидев свое искаженное от рыданий отражение в зеркале.

— Словно в тюрьму! Хартманн меня словно в тюрьму запер! — кричала Виола.

Она воспользовалась положенным ей годом по уходу за ребенком и с сыном на руках продолжила читать газеты, которые больше не могла узнать. Виола качала головой и, ища поддержки, смотрела на мужа. Регулярно ближе к вечеру она начинала плакать, регулярно вызывала тем самым негодование Паулини. Это выглядит так — ругался он, — будто Виола оплакивает их ребенка.

— Не вижу причин для нытья! Мы можем только порадоваться, что эта система в прошлом! Благодарными мы должны быть, стоя на коленях благодарить! И вообще, тебе, моей жене, волноваться не о чем!

Однако подобными речами он лишь усиливал отчаяние Виолы.

— Там для меня больше нет места! — всхлипывала она.

Хартманн предал ее, продал. И дом она не покинет до тех пор, пока общественные настроения не нормализуются.

— Малышу нужен свежий воздух, — спокойно возражал Паулини. — Прогуляйся с ним по Эльбе.

— Сходи ты! — прокричала она.

— Мне нужно следить за магазином.

— И что? Я хоть деньги еще получаю.

На следующий день Виола призналась, что рассказывала о Паулини и его гостях третьим лицам, как она выражалась, но ничего такого, за что бы ей было стыдно, она не стыдилась ни единого слова. Она лишь помогала ему и всем остальным. Более того, им следовало быть ей благодарными за то, что она вообще этим занималась. Впрочем, говорить об этом было излишним, об этом всё равно никто не узнает, только ему она хотела довериться, так как он, ее муж, тоже должен иметь представление о ее прошлом. Отныне у нее не осталось от него никаких секретов, отныне он знал всё.

Рождество и Новый год Паулини пережили с горем пополам. Он, одобрявший всё, что происходило в стране, не хотел больше слышать ничего, что ему снова и снова доверяла Виола.

По вечерам он клал Юлиана в коляску и отправлялся на прогулку. Виола должна была оставаться за него в магазине, нравилось ей это или нет.

Паулини шел к Эльбе. Он всегда шел вверх по течению. При хорошей видимости перед ним вставали виды каменных плато Саксонской Швейцарии, словно фата-моргана. Когда Юлиан не спал, его глаза, полные серьезности, следовали за всем, что над ним проносилось.

На обратном пути Паулини застал зимнюю вечернюю зарю, разгоравшуюся красновато-фиолетовым цветом среди рассеченных облаков — вид, вызывавший в его голове ассоциацию с «кровавым полем». Перед ним — «Голубое чудо», вокруг — пропитанный дымом воздух и крик одинокой чайки, и вдруг, всего на мгновение, Паулини потерял понимание того, кем является. У него не было ни языка, ни желаний, ни целей. Он отправился дальше, толкал коляску с ребенком, легкая тряска — и всё снова прошло. Раньше с ним такое случалось только при чтении.

Он видел куст бузины, тяжелые железные кольца для пароходов, по левую сторону — трактир «Шиллергартен», напротив — отель «Эльба», а наверху — Луизенхоф. Даже зимой и без снега цепи гор — «плавно горы ступают, словно звери, вдоль реки» [7] — не теряли очарования. Существует ли другой город, в котором склоны, берега и мосты прилегали бы к реке, будто пытались явить рай — одновременно безграничный, величественный и дышащий, а вдали — горы, пробуждающие новую тоску?

Всё было так, как повелось издавна, лишь утратило чары и обрело избавление. Как будто все они вместе очнулись и были теперь свободны идти туда, куда хотели.

Это осознание пришло к нему виной. Обязан ли он был содействовать, рисковать жизнью на демонстрации или ставить свое существование на кон? Ошиблись ли в газете, назвав его «достойным»? В конце концов, такая работа, как у него, в первую очередь способствовала изменениям!

Паулини улыбнулся. Отныне он тоже хотел идти во главе, как знаменосец, хотел содействовать, раз уж судьба его была в руках народа. Он тоже хотел принести жертву.