Чтение онлайн

Два дня спустя всё было как и раньше, только хуже. Как и раньше, я караулил телефоны, полный дикой решимости сбросить Лизин звонок. Как и раньше, я пытался погрузиться в работу, вот только не знал в какую. Как и раньше, я плакал от ярости и тоски. Как и раньше, прогуливался по городу. Когда делал остановку, становился нетерпеливым, если счет приносили недостаточно быстро. Как и раньше, я старался сохранять спокойствие, заходя в квартиру, как и раньше, моя рука дрожала, когда я брал мигающий телефон, показывающий сообщение. Но Лиза не звонила. Она просто не хотела звонить! Даже если ей никто не рассказал о моем визите, пришло время позвонить мне. И каждый час, когда она отказывала мне в звонке, праздновал триумф Паулини. Победа надо мной. Его язвительный смех раздавался в моих ушах днем и ночью. Неужели он отверг Лизу, только чтобы теперь завоевать ее полностью? Я был внутренне разгромлен, понимаете? Как мне жить с таким позором? И куда мне деться со своей любовью? Как избавиться от нее?

Новой была лишь моя смелость дать свободу желаниям. Я мог бы даже сказать, что время и деньги мне стали безразличны. Вы не поверите, но я поехал в Саксонскую Швейцарию. Лишь потому, что хотел этого. Лиза могла в любое время оказаться перед моей дверью — мне лучше побыть одному среди скал, побродить по нашим старым тропинкам. Нет, это не противоречие. Конечно, я мог поехать в любое другое место — в Крконоше, в Высокие Татры, в Альпы, на Сицилию или на Майорку. Но я хотел в Саксонскую Швейцарию. Как бы это объяснить? Да так и было. Что в этом такого? Ходьба, быстрая ходьба — вот что было самым прекрасным. На этот раз я не надеялся встретить кого-либо. И никого не встретил. Тем не менее стояла пугающая атмосфера. Когда я достигал смотровых площадок, мир переворачивался, но меня с собой не брал. Эльба постоянно текла не с той стороны, Лилиенштайн менялась местами с Гроссер Винтерберг, крепость Кёнигштайн пропала, ее как будто сровняли с землей. Я непрерывно изучал карту, спрашивал дорогу у каждого встречного, чтобы не заблудиться. Один-единственный раз я позволил себе сойти с Лизиного пути. Было ли это изнеможение, лень, дождь? Привлекло ли меня ее пение сирены? Я заплатил пять евро и сел на кирничтальбан, я хотел вернуться в Бад Шандау. Снаружи это были всё те же желтые трамваи, ходившие раньше повсюду. Изнутри всё тоже было таким же, как тогда. Не хватало только зеленых сидений. Эти были новыми и уродливыми. Всё остальное было восстановлено и вылизано, как никогда прежде. Я сидел в первом вагоне, всматривался по направлению движения и радовался поворотам — на них колеса начинали пронзительно петь. Как быстро привыкаешь к этому вновь; невообразимо лишь то, что раньше всё двигалось так же медленно, как этот поезд. Когда приближался поворот, я закрывал глаза. Вагон гремел и оглушительно визжал, но из следующего до меня уже доносилась более приглушенная песня. Хотя второй не шел ни в какое сравнение с третьим. Его пение доносилось издалека, звук выгибался дугой — господствующий когда-то шум города, на который я не обращал внимания в дневное время, утешительно раскинулся по ночному небу, когда я очнулся в темноте, одинокий и потерянный. В отличие от свиста локомотива, рев колес возвещал о близости, о присутствии других людей — пусть даже это была вагоновожатая, что прямо сидела на месте и, устремив взгляд перед собой, выполняла свой долг, невзирая на крики пьяных позади или на молчание рабочих. В голове пронеслась мысль — я обязательно должен добавить это в новеллу. Я ужаснулся.

часть 3

О смерти Элизабет Замтен и Норберта Паулини я узнала с опозданием. Странно, что мне никто об этом не сказал. При этом именно я представила его рукопись в издательстве. До этого подлинные имена и названия Шультце не менял, разве что Лихтенхайн стал Зонненхайном. Теперь припоминаю — он ведь и мне говорил о Зонненхайне. Как минимум некролог Ильи Грэбендорфа в «Литературном мире» должен был кто-нибудь заметить, кто-нибудь из издательства. Мимо них обычно ничего не проходит. Шультце думал, что я в курсе, пока не закричал на меня по телефону: «Они мертвы! Неужели не знаешь?»

Я извинилась, затем еще раз. Уже было собралась выразить ему соболезнования. Слезы — это всегда аргумент.

Мы с Шультце на «ты». Выслушав его историю о Паулини, о любви к Лизе и обо всём прочем, я предложила перейти на «ты». Мне показалось, его это порадовало.

Разумеется, я не спрашивала, как повлияют их смерти на его рукописи. После его последней встречи с Паулини в Лизин день рождения написанное казалось ему сомнительным. Он почитал не того человека, совершенно не того. Было достаточно сложно сподвигнуть Шультце на продолжение работы. Но в конце концов мне удалось его убедить, объяснив, что всё то, что, по его мнению, говорило против текста, в моих глазах, напротив, было аргументами «за». Именно в силу убежденности, что он должен увековечить память о Паулини, и поскольку он ничего или, скажем, почти ничего не знал о его предательстве, всё написанное до этого было вполне пригодно! Просто теперь вместо запланированных изначально трех или четырех глав ему нужно было написать три-четыре главы, куда бы вошел его новый опыт. Только так рассказ станет новеллой, новеллой нашего времени! Почему он не хочет воспользоваться этим преимуществом? Теперь изображенное конвенционально — хотя для опытного читателя оно само от себя дистанцируется через гипертрофированную конвенциональность — станет обмазанным клеем прутиком для ловли птиц, ловушкой для читателя, стремящегося к образованию, обожающего людей, связанных с книгами, читателя, который в итоге с потрясением осознает, куда его завел бесконтекстный эстетизм. В конце концов, сказала я, сделать лучше он не смог бы, взять один только масштаб произведения, а не горечь, которой ему пришлось расплатиться за свой шедевр.

Разумеется, я также спросила, боится ли он, запуган ли он Паулини. Это было бы вполне естественно. Шультце и слышать ничего не хотел. Я не должна была рассказывать об этом ни нашему издателю, ни кому бы то ни было, он вообще хотел, чтобы его «исповедь», как он это назвал, осталась между нами. Меня не очень радовало, что я единственная, кто знает об этом. Я посоветовала ему серьезнее отнестись к угрозе Паулини и позаботиться о своей безопасности. Новость о смерти Паулини я восприняла с облегчением.

Паулини и Лиза были обнаружены альпинистами спустя семь дней после смерти у подножия смотровой площадки Гольдштайн. На телах имелись повреждения, характерные для падения с большой высоты. Полиция склонялась к версии о несчастном случае, однако расследование велось по всем направлениям — так писали в статьях, которые, судя по всему, ссылались на одну и ту же пресс-конференцию. Один из них, должно быть, подошел слишком близко к обрыву. Другой, в попытке помочь первому, тоже сорвался. Трупы были найдены всего в двух с половиной метрах друг от друга и примерно на таком же расстоянии от скалы. По словам полиции, совместное самоубийство исключать нельзя, но при нынешнем уровне информации это представляется маловероятным. Я не знаю, кого они опросили, Ливняка — нет, что не совсем понятно. Разумеется, я и себя спрашивала, почему меня это вообще беспокоит, когда те, кому за это платят, этого не делают. Шультце упоминал при мне смотровую площадку Гольдштайн, но он упоминал и другие горы и скалы, так что это еще ни о чем не говорит. Журнал Super-Illu разыскал пожилую пару из саксонской общины Нойкирх, которая посещала смотровую площадку Гольдштайн на тех майских выходных и была готова сфотографироваться на том самом месте. Они сообщили, что хотят облегчить совесть. Поскольку в упомянутое воскресенье по пути туда они услышали один за другим крики — три, четыре вопля, крики ужаса, женщина, мужчина, было не совсем понятно, это не были крики о помощи, иначе бы ускорили бы шаг и поспешили на помощь. Вскоре всё снова стихло. Они подумали, что, возможно, это молодежь, они без всяких причин кричат, просто так, из шалости. Спустившись и немного отдохнув в здании арсенала, они отправились домой. «Мы теперь подлежим уголовной ответственности?» — цитирует издание вопрос мужчины.

В региональных СМИ писали о трагическом инциденте. Вскоре появились некрологи, восхвалявшие Паулини как выдающегося букиниста, который с 1977 года противостоял всевозможным коммерческим вызовам и неизменно боролся за право читательниц и читателей читать то, что они хотят. Газета Dresdner Neueste Nachrichten попросила некоторых его коллег поделиться личными воспоминаниями. Два из них содержали критику. Одно было от книготорговки Марион Хэфнер (у Шультце она фигурирует как Лизина подруга с вечным девичьим лицом). Там говорилось не только о разочаровании и сомнениях в себе, которые стали в последние годы спутниками Паулини, но и о «непримиримой жестокости и нетерпимости» в конце жизни. К сожалению, она больше ничего не сказала. Другой текст принадлежал доктору Петеру Шеффелю, который назвал Паулини «великим читателем», чьи священные залы он постоянно посещал. Однако высказывания Паулини, всю жизнь считавшего себя приверженцем идеалов Просвещения, стали в последнее время недостойными образованного человека, из-за чего он был вынужден разорвать контакт с Паулини несколько месяцев назад. Теперь же, ввиду трагической смерти, он хочет сохранить о нем благодарную память. Нисколько не сомневаясь в изображении Шультце, я тем не менее была рада найти ему подтверждение. В Borsenblatt опубликовали небольшую статью в память о Паулини, сместив год его рождения на десять лет, из-за чего автор счел нужным написать о детстве во время войны и в послевоенное время. А затем «Прощальное письмо моему читателю» Грэбендорфа. Если бы не описание Шультце раннего спора между Паулини и Грэбендорфом, я не поняла бы эпиграфа к эссе, позаимствованного у Кальвино: «Я читаю, так пишите». Возможно, Грэбендорфу так и не представился случай сказать этот эпиграф в лицо «чистому читателю» Паулини. Это фиктивное письмо соотносило этапы жизни автора и Паулини, подводя к осознанию, что Грэбендорф и Паулини хотя и почитали разных литературных богов, всегда сходились в двух убеждениях — Паулини как читатель, Илья Грэбендорф как драматург и эссеист. В первом Новалиса: «Поэзия есть подлинно абсолютная реальность. Чем поэтичнее, тем истиннее». В другом: «Нет ничего важнее, чем жить в свободе!» — что бы он ни подразумевал.

Для Лизы было размещено общее объявление о смерти от коллег в том же выпуске Sachsische Zeitung, где напечатали объявление о смерти от семьи. Под ее именем и годами жизни стояла строка: «Лиза, нам тебя не хватает», а под ней имена скорбящих.

Это, пожалуй, всё, что мне удалось выяснить в те дни после звонка.

Я проинформировала издателя. Он настоял, чтобы я позаботилась о Шультце. Я была хорошо подготовлена, когда вновь позвонила Шультце через неделю.

Я также думала о том, как можно было бы интегрировать смерти Паулини и Элизабет Замтен в новеллу. Во всяком случае, он допускал возможность двоякой концовки. Но это он должен был начать разговор, не я. К тому же их смерть значительно снизила риск судебных разбирательств.

Шультце был рад меня слышать. Он не только сказал об этом, его голос звучал обрадованно. Его тоже приглашали в Dresdner Neueste Nachrichten высказать мнение по поводу Паулини, но он отказался, ссылаясь на то, что на данный момент не готов. По словам Шультце, даже их смерть не принесла ему заветного избавления. Напротив. Чувство поражения было необратимым. Он не ездил ни на Лизины похороны, ни на похороны Паулини.

— Как ты вообще? Работать можешь?

Он сказал, что ему не нужно заставлять себя работать. Работа — это единственный способ концентрации, позволявший ему думать о Лизе и Паулини. На бумаге они были персонажами. Это очень помогало. Ни общество, ни чтение или телевидение не подходили, чтобы отвлечься. Квартиру он покидал нехотя, там идеальная атмосфера для работы.

Когда я спросила, можно ли оставить его «Паулини» в издательском анонсе, он сказал, что не знает.

Что произошло после, я не могу объяснить. Мы повесили трубки. И только тогда я поняла, что он сказал: «Даже их смерть не принесла мне избавления».

Он правда это сказал?

Если я и приобрела какое-то чутье, так это улавливать вибрации и звуки, сопровождающие подобные предложения. И разве я не удивлялась его походам, в которые он ходил даже после последней встречи с Паулини? Я ведь даже оборвала его рассказ, его «исповедь» на этом самом месте. Зачем он подвергал себя риску этой близости?

Я посмотрела на телефон так, будто он мог мне что-то объяснить. Я действительно была настроена перезвонить ему. Но что бы я спросила?

Видела ли я то, чего не видели другие? Я, западница? Знала ли только я о том, что он ездил туда? И почему он рассказал об этом мне? Есть ли у редакторов обязательство о неразглашении?

Какое слово я должна подобрать, чтобы поделиться подозрениями с коллегами из издательства? Может, риск? Но ведь даже мемуары убийц публикуют? Ведь именно нелитературные обстоятельства становятся зачастую решающим фактором для успеха книги?