Чтение онлайн

– На первый взгляд, возможно, – нахмурился Пардо. – Но это слишком неуклюже, и не сработало бы. Доктор ушел от них еще до четырех, а поскольку старушка не могла выпить препарат еще как минимум три часа… подумайте над этим. В любом случае, какой смысл оставлять лишь один набор отпечатков, тогда как до наступления ночи к бутылочке мог прикоснуться кто угодно? Например, у вас есть показания горничной, которая отодвинула пузырек для того, чтобы поставить поднос.

– Да, в этом нет смысла, – заметил Литтлджон, – если только убийца не запаниковал и не сглупил безо всякой на то причины.

– Запросто. Вы только что намекнули, что кто-то мог попытаться втянуть в дело врача. Наверное, вы вспомнили об анонимных письмах? – спросил инспектор.

– Да. Хотите взглянуть на них?

– Сперва я должен увидеть доктора Фейфула, и как можно скорее.

Литтлджон посмотрел на часы.

– Он рано пьет чай, если только к нему не поступает вызов, – заметил суперинтендант. – Как раз сейчас.

– Тогда через полчаса я пойду к нему, – ответил инспектор Пардо. – А тем временем, давайте пойдем выпьем по чашечке чая.

Суперинтендант слегка покраснел, почувствовав, что это он должен был проявить гостеприимство, и неловко сказал:

– Это я должен был…

– Это совсем рядом, – возразил Пардо. – Я остановился в «Лебеде и переправе». Выглядит милым местом.

Так и было. Эта скромная старая гостиница располагалась в тупичке главной улицы Минстербриджа. Здесь не акцентировались ни старина (времена правления Генри VIII), ни вполне умеренные цены. Суперинтендант объяснил, что первоначально гостиница называлась «Лебедь Пармса» – по фамилии большой семьи, жившей здесь сотни лет назад, но после войны Алой и Белой розы смысл названия постепенно забылся, и, в конце концов, оно сменилось на современное.

Пардо заметил, что и правда – на вывеске гостиницы не было никакой переправы, и на бледно-лазурном щите был изображен лишь одинокий лебедь.

Они выпили чай в меленькой гостиной, переданной Скотленд-Ярду; это было уютное, но довольно душное место.

За трапезой они обсудили оставшиеся показания, обсудив допрос горничной Хетти. Литтлджон заметил, что, опрашивая ее, сержант Вейл не смог ничего добиться.

– Занятно, – продолжил он. – Вейл не смог получить от нее ничего внятного, так как она постоянно извергает потоки слез. Кажется, что ее выводит из равновесия любое упоминание о том, что она подслушивала. Но я не думаю, что она могла бы сказать что-либо полезное. Обслуживание старушки не входило в ее обязанности, она виделась с ней совсем немного: когда прибирала ее комнату по утрам, и миссис Лакланд обычно запугивала ее. Вот так-то. Нам лучше оставить ее в покое, пока она не возьмет себя в руки – даже если у нее есть, что сказать, сейчас мы не можем этого расслышать.

Пардо никак не прокомментировал ситуацию.

– А что насчет другой женщины, компаньонки? – спросил он.

– Буллен, – поморщился суперинтендант. – Еще одна истеричка. Это началось у нее вскоре после того, как ночью прибыл доктор. И вчера, и сегодня она находится в постели – по приказу врача. Не могу сказать, не притворяется ли она, лишь бы только избежать допроса. Я ее с тех пор не видел, но сегодня утром встретил Фейфула, и он сказал, что завтра она будет в состоянии говорить.

– Хорошо. Тогда следующая цель – увидеться с доктором.

Сержант Солт, обладавший способностью извлекать ценную информацию из самых необычных источников, отстал от коллег, чтобы обосноваться в «Лебеде и переправе».

Инспектор Пардо и суперинтендант Литтлджона покинули гостиницу. После того, как последний забрал из своего кабинета анонимки, направленные доктору Фейфулу, сыщики вместе пошли по улицам, которые в разгаре дня пестрели от контраста яркого света и четких теней. Пардо всегда чувствовал дух обстановки и, по-видимому, начал ценить спокойный ход жизни Минстербриджа. То, что сам он был не столь спокоен, лишь усиливало очарование городком.

Они подошли к небольшому дому, скрывавшемуся в тени огромного каштана, доктор Фейфул был на месте и был бы рад видеть их. Они прошли в гостиную – уютную и прохладную комнату с низким потолком. Здесь были книги, кресла и фарфор с выгравированными изображениями города и собора, каким он был в начале восемнадцатого столетия. Французское окно выходило в грушевый сад. После яркого солнечного света на улице здесь казалось свежо.

Доктор встал со стула у очага – там он на коленке писал письмо, и, прежде чем шагнуть вперед и поприветствовать пришедших, он положил письмо и ручку на каминную полку. Суперинтендант был уже знаком с ним. Представляя инспектора, Литтлджон заметил, что доктор выглядел усталым. Пардо видел его впервые, и у него сложилось впечатление, что доктор очень приятный, но немного обрюзгший человек.

Закончив с формальностями, инспектор перешел к сути дела.

– Я бы хотел знать вот что: ухаживала ли за миссис Лакланд профессиональная медсестра?

– О, да. Начиная с мая и до конца прошлого месяца. Старушка ее практически прогнала. Но не за профнепригодность – та была очень опытной. Миссис Лакланд с самого начала возражала против медсестры, а помощь была так нужна! Как ей самой, так и девушкам. Она сдалась только потому, что я подговорил Дженни и Кэрол выступить против этого предложения!

Доктор на мгновение задумался, затем взял блокнот, выдернул из него страницу, черкнул на ней имя и адрес и протянул ее Пардо.

– Если вам нужно связаться с ней. Но она не сможет ничего добавить.

– Спасибо, – поблагодарил Пардо, поместив лист между страниц собственного блокнота. – Теперь простите мое невежество и расскажите, что именно натолкнуло вас на мысль о необходимости вскрытия?

Доктор Фейфул позволил себе немного удивиться.

– Вы же видели мои показания? – вежливо спросил он.

– О, да. Я не хочу, чтобы вы повторили все это еще раз. Я просто хочу услышать о вашей первой реакции на смерть миссис Лакланд.

– Все это ужасное дело было непонятно мне. Как вы знаете, я наблюдал за миссис Лакланд в течении всей долгой и опасной болезни. Я видел, как на фоне гриппа развился гастроэнтерит, и в мае – начале июня она могла умереть в любой момент. В конце мая были проведена консультации с лондонским специалистом, мистером Такстином. Он полностью одобрил мой подход к лечению, и, получив от него один-два совета, я продолжил его, надеясь на лучшее. Пациентка выкарабкалась благодаря своей удивительной выносливости. После недель борьбы между жизнью и смертью, она пошла на поправку. Едва она перешла эту невидимую грань, она тут же уверенно пошла на поправку. Такой пациенткой можно было гордиться.

Доктор сделал паузу.

– Вот почему новый приступ и смерть позапрошлой ночью выглядели крайне подозрительно. Это было невозможно. Ее сердце было здорово и билось, словно колокольчик. В течении нескольких дней она была в прекрасном настроении, а когда я беседовал с ней в тот день, она только и могла, что говорить о своих планах на завтра. Случилось что-то кошмарное.

Не ожидавший такого накала инспектор заметил румянец на щеках доктора и слабое подрагивание его ноздрей. Пардо решил, что несвоевременная смерть многообещающей пациентки ущемила чувства и профессиональную гордость врача.