Чтение онлайн

Сказав эти слова с величием, он потряс огромной связкой ключей, висевшей у него на поясе.

— О брат Робер! Вы все тот же, — сказал король, смеясь и растрогавшись.

— Я забыл доложить вашему величеству, — перебил женевьевец, — что граф Овернский ожидает вашего соизволения с дамами и кавалерами…

— Граф Овернский? Что ему нужно от меня?.. — спросил король.

— Он скажет вам это, без сомнения, государь; вот он идет со своей компанией.

По знаку говорящего брата дамы, сопровождавшие графа Овернского, подошли; Богу известно, с какой радостью они достигли цели своих желаний.

Генрих был слишком счастлив, чтобы не быть любезным. Он ласково принял графа Овернского и приветствовал дам словами: «Какие любезные дамы!», что окончательно победило д’Антрага, уже очень расположенного к самому пылкому роялизму.

— Я имею честь представить вашему величеству мою мать, — сказал граф, указывая на Марию Туше.

Король знал эту знаменитую особу и поклонился, как человек, умеющий прощать.

— Мой отчим, граф д’Антраг, — продолжал молодой человек.

Отчим согнулся на две равные части.

— Мадемуазель д’Антраг, моя сестра, — докончил граф, взяв за руку Анриэтту, трепетавшую от внимательного взгляда короля.

— Прелестная особа, — прошептал Генрих, который как знаток осмотрел наряд и красоту молодой девушки.

Граф Овернский приблизился к королю с улыбкой.

— Ваше величество, узнаете ее? — спросил он.

— Нет, я никогда не видал столько прелестей.

Граф наклонился к Генриху и шепнул ему на ухо:

— Ваше величество, помните понтуазский паром и ту хорошенькую ножку, которая так долго нас занимала?

— Как не помнить? — вскричал король. — Но разве эта очаровательная ножка…

— В тот день, государь, мадемуазель д’Антраг возвращалась из Нормандии и имела честь встретиться в Понтуазе с вашим величеством.

— Вы мне этого не говорили, Оверн.

— Я еще не знал моей сестры.

Во время этого разговора, довольно странного, Анриэтта, потупив глаза, краснела, как земляника. Граф д’Антраг хорохорился, как павлин; Мария Туше с величественной важностью делала вид, будто ничего не слышит, чтобы не стесняться самой и не стеснять других.

Король, которого всегда приводили в упоение прекрасные глаза, вскричал:

— Вы хорошо сделали, д’Оверн, что не поскупились на ваши семейные сокровища, тем более что присутствие этих дам здесь опровергает слухи о Лиге, что очень не шло к именам д’Антраг и Туше.

Пришла очередь родителей покраснеть.

— Государь, — пролепетал д’Антраг, — ваше величество, можете ли подозревать нашу почтительную верность?

— Э! Э! — с улыбкой возразил король. — Во времена междоусобных войн кто может ручаться за себя?

— Государь, — торжественно отвечала Мария Туше, — католический король — король всех добрых французов, и мы совершили четыре лье верхом, чтобы объявить об этом вашему величеству.

— Вот это прекрасно! — весело вскричал Генрих. — Мне нравится этот ответ, он откровенен. Вчера я не годился даже быть брошенным испанцам; сегодня да здравствует король! Vive le roi! Вы правы; если бы мое отречение принесло мне только приветствие прекрасных дам, я радовался бы ему. Сегодня не то, что вчера, похороним вчера, потому что оно не нравилось моим прелестным подданным.

— Да здравствует король! — вскричал с восторгом д’Антраг.

— О, король одним словом завоевывает сердца, — сказала Мария Туше с жеманным видом, который возбудил бы ревность в Карле IX, а сейчас раздосадовал Анриэтту.

— Мадемуазель д’Антраг ничего не говорит, — заметил король.

— Я много думаю, государь, — отвечала молодая девушка с таким взглядом, в сравнении с которым взгляд ее матери был только блуждающим огоньком.

Король, которого все эти любовные стычки приводили в восторг, поблагодарил Анриэтту поклоном более чем вежливым.

— Мне кажется, что мы подвигаемся хорошо, — шепнул граф Овернский на ухо д’Антраг.

Брат Робер, который во время этой сцены все видел, не подавая вида, послал одного женевьевца доложить королю, что стол накрыт.

— Это правда, я забыл голод, — сказал Генрих с любезностью, — пойдемте, милостивые государыни; дорога, должно быть, возбудила в вас аппетит. Мы попробуем монастырского вина.

Антраги чуть не задохнулись от радости при этом приглашении. Гордость, скупость, разврат наполняли радостью все их поры; они воображали уже себя на троне.

— Вот прелестная хозяйка, которая будет нас угощать, — сказал Генрих, указывая на Габриэль, которая, великолепно прекрасная, шла по аллее, залитая солнцем, которое она затмевала.

Сцена переменилась. Антраги побледнели. Анриэтта сделала невольный шаг, как бы для того, чтобы сразиться с подходившей соперницей. Она рассмотрела черты, осанку, стан, руки, ноги, наряд — одним взглядом, замечательным всей ненавистью, и из бледной Анриэтта помертвела, потому что все, что она увидала, было несравненно и совершенно. Испуганный д’Антраг шепнул своему пасынку:

— Это кто такая?

— Боюсь, что это новая страсть короля, — сказал граф, — это д’Эстре, о которой я вам говорил.

— Она также хороша, — прошептал д’Антраг. — Не правда ли? — обратился он к жене.

— Она блондинка, — отвечала Мария Туше с презрением, которое не успокоило этих господ.

Король взял за руку Габриэль и повел ее к столу. Дамы задрожали от бешенства, когда Генрих, вместо того чтобы представить им Габриэль, представил их молодой женщине, которая поклонилась гостям со скромной грацией и со спокойствием, которое привело их еще в большее отчаяние, чем красота.

Король сел, посадив Габриэль по правую свою руку, а Марию Туше — по левую; Анриэтта села напротив, между отцом и братом. Ей оставалась возможность пронзать своими взглядами, как ударами шпаги, эту незнакомку, которая отняла у нее ее место по правую руку короля. Генрих налил себе вина и сказал:

— Я пью за счастье новой маркизы де Лианкур, которая вчера называлась мадемуазель д’Эстре.

Все последовали примеру короля, но Анриэтта даже не дотронулась до чаши губами.

— Надо вырвать этот цветок, прежде чем он разрастется, — шепнул граф Овернский своей матери, между тем как король улыбался Габриэль. — Ускорьте!