Чтение онлайн

Но Мира молчала, только механически кивая головой. Она махнула рукой, словно говоря: «Уходи». Ее молчание и слабость испугали Нину. Может, это еще один признак близкой смерти — отказ от еды? Во всяком случае в брошюре он значился. Она стала просить маму:

— Пожалуйста, хотя бы попробуй.

Они так много шутили — даже в те первые месяцы, когда маме уже предрекали скорую смерть. Даже тогда ее мама хихикала, смеялась: «Попробую, попробую…», а потом съедала больше, чем можно было ожидать. Но не сейчас, не сегодня. Нине вдруг показалось, что она слишком рискует, отправляясь на вечеринку в честь Клер. А что если мама умрет, когда Нины не будет дома?

Нина решила не уходить из дому, пока Мира хотя бы немного не поест. Она приготовила ее любимую солонину. Острый чесночный аромат заполнил всю маленькую квартирку, навевая воспоминания о пышных застольях. Солонина с капустой и вареной картошкой, а на десерт — яблочный пирог.

— Что может быть лучше? — часто приговаривала Мира.

Она сама любила готовить солонину, отказываясь от «низкокалорийного и несоленого» ради настоящей еды.

— Весь смысл в том, чтобы мясо было сочным.

Нина посмотрела на солонину: действительно, розовая и сочная. Она почувствовала, что у нее у самой слюнки текут… Нина устала от этих дурацких диетических коктейлей, но результат ее устраивал. Вот и сегодня утром ей удалось влезть в брюки, которые еще на прошлой неделе отказывались на ней застегиваться. Нина вскочила, подпрыгнула, джинсы сели, как влитые… правда, это были джинсы четырнадцатого, а не двенадцатого размера. М-да, джинсы сидели, пожалуй, слишком плотно, и все-таки она могла в них пойти. Как здорово — она худеет, действительно худеет… Самое страстное желание Нины оставалось неизменным: «Господи, пусть меня будет как можно меньше».

Итак, она не собирается есть шоколадный торт — он предназначен для других женщин. Нина же будет просто вдыхать аромат. Она получит свое удовольствие, глядя, как подруги наслаждаются воздушным десертом. (Ни грана муки. Весь секрет — в яичных белках, их целая куча). С тех пор, как она села на эту свою последнюю диету, вся ее радость свелась к наблюдению за тем, как едят другие: она подавала роскошное угощение медсестрам, волонтерам из хосписа, социальным работникам, всей бригаде по обслуживанию Миры Московиц. Все они усаживались за обеденный стол с пластиковой столешницей, которую Нина камуфлировала изысканной скатертью ручной работы, и в радостном ошеломлении съедали Нинины эпикурейские сюрпризы.

Для немногочисленных посетителей Миры Нина делала то же самое: подавала напитки в хрустальных бокалах, готовила сочные рагу, мясное ассорти. По мере того как погода становилась более холодной, а Мира — более хрупкой, Нина стала кормить гостей с такой широтой, с такой сердечностью, что невозможно было не вспомнить об одесских корнях этой семьи. Теперь Нина даже пекла черный хлеб, чтобы утолить тоску матери по пумперникелям — жестковатым хлебцам, которые она ела в детстве.

Со всеми этими пиршествами атмосфера в квартире «21 L» приобрела почти праздничный характер, что, безусловно, радовало Нину. Мира тоже от души веселилась (хотя уже никого не узнавала и даже Нину иногда принимала за своюмать).

— Устрой вечеринку, — хохоча, предлагала старушка, — пускай все приходят.

И только ночью, в одиночестве лежа в своей крохотной комнатке, Нина слышала тяжелую поступь приближающейся смерти. Ей приходилось спать с бэби-монитором — специальной системой акустического контроля, связывавшей комнату Миры с комнатой Нины, чтобы она могла услышать, когда матери потребуется помощь. Мира дышала ровно, но сам звук ее дыхания, ставший постоянным фоном Нининого ночного существования, делал связь между матерью и дочерью уж слишком крепкой. Это была своего рода слуховая пуповина, только сейчас Нина и Мира поменялись ролями. Казалось, мать и дочь дышат синхронно. Однажды ночью Нина в ужасе села на кровати, едва не задохнувшись. Может быть, когда умрет мама, умрет и она? Это казалось вполне реальным.

Той ночью случилась странная вещь, отбросившая Нину в прошлое, во времена ее ранней юности, тоже проходившей в этой комнате. Не в силах уснуть, Нина открыла дневник, который так долго держала запертым в своем старом письменном столе. Она стала вглядываться в записи, сделанные синими чернилами, с таким любопытством и таким непреодолимым интересом, как будто читала интимный, абсолютно откровенный дневник какой-то незнакомой шестнадцатилетней девочки.

Тетрадь в розовой ледериновой обложке была закрыта на замок (к счастью, крошечный ключик от него нашелся). Дневник начинался с предупреждения: «Наказание за Чтение Этого — Смерть. Я не шучу. Нина Московиц».

Перечитывая и пытаясь расшифровать свой дневник, Нина испытала тревожное чувство узнавания. Под звуки ровного дыхания Миры, транслируемого бэби-монитором, Нина с растущей горечью читала о любовной неудаче, постигшей ее двадцать лет назад. Предмет ее тогдашних воздыханий носил значимое имя — Гордон Голд. [27] У него была абсолютно нетипичная для этого района внешность: блондин, он казался каким-то северным богом среди темноголовой популяции «Объединенного проекта». Он жил в башне «В», прямо напротив Нины, и та постоянно смотрела на него: подняв шторы на окне, он демонстрировал свое юное, совершенное тело в облаке золотистого пушка. Нина не пользовалась биноклем: она не хотела рассматривать Гордона во всех деталях или с более близкого расстояния. Образ златоволосого мальчика, ритмично поднимавшегося и опускавшегося в оконном проеме, в достаточной степени удовлетворял эстетические потребности юной Нины.

Дневник фиксировал ее вожделение к нему, ее жгучее желание прикоснуться к его золотому торсу. Эта подробность не была записана в дневнике, но сейчас Нина вспомнила, как однажды летней ночью в припадке сексуального безумия она тоже вскочила на подоконник и задрала топ своей пижамы. Впоследствии она убедила себя, что свет в ее комнате был погашен, а потому Гордон вряд ли… Но ее сердце бешено колотилось, когда она представляла себе, чтоон мог увидеть: белое сияние ее грудей, показанное ему и шоссе, раскинувшемуся внизу.

И все-таки, кто знает, какие эротические ионы кружились в воздухе между двумя башнями белого кирпича? В дневнике было отмечено, что на следующий день после того событияНина случайно увидела Гордона Голда, пересекающего подстриженный четырехугольный газон межу башнями, и их глаза встретились. Гордон вспыхнул и отвел глаза. Чуть позже он подошел к ней, сказал, что недавно купил спортивный автомобиль, и предложил поехать с ним на пляж.

Для шестнадцатилетней Нины это предложение было не менее экзотичным, чем полет на Ривьеру. Через пару часов с газовым шарфом на голове, в платье, скрывавшем скромный раздельный купальник (перешитый из бикини), она уже сидела рядом с Гордоном Голдом в его красном «MG». С откинутым верхом, с включенным на всю катушку радиоприемником, они промчались по нескольким хайвэям и по тротуару подъехали к довольно унылому участку залива, известному как Орчард-Бич. Здесь море, побежденное городом, захватывающим все новые и новые рубежи, покорно плескалось о тела многих тысяч купальщиков, большая часть которых шлепала по воде у берега, не решаясь погрузиться целиком в подозрительные на вид волны. Картина была запоминающаяся: в некоторых местах Нина видела только человеческую плоть и никакой воды. Когда они с Гордоном приблизились к морю, то словно бы примкнули ко всему человечеству в буквальном, материальном смысле — как индусы, вступающие в воды Ганга. В дневнике Нина написала: «Гордон ввел меня в море человечности».

Потом Гордон припарковал машину в кинотеатре под открытым небом для автомобилистов. Это заведение было под стать пляжу Орчард-Бич: автомобильная пробка, скопившаяся перед киноэкраном. В машине Гордон начал целовать и обнимать Нину; она почувствовала, что у нее в трусиках еще остался песок. Он приспустил свои плавки и положил ее руку на свой член. Нина захихикала: он был такой твердый, как некое телесное продолжение машины, человеческий рычаг переключения скоростей. Потом Гордон навалился на нее, и, когда его рука стала проникать к ней в трусики, она поняла, что он собирается войти в нее, не заботясь о ее девственности и не обращая внимания на грязь, оставшуюся после купания.