Чтение онлайн

Для меня эта выставка и вся идеологическая суета вокруг неё послужила симптомом неполноценности нашей идеологии, когда почему-то власть в художественных произведениях усматривает серьёзную угрозу государству, вышедшему победителем в войне против фашизма. Одновременно я задумался над методикой преподавания философии, диалектического и исторического материализма. Возник вопрос. Если мы считаем марксизм вершиной философской мысли, то почему мы нарушаем обычную последовательность в изучении любой предметной области, где всегда идем от простого к сложному, от простейших понятий к последним достижениям. А здесь какие-то алогичные действия, начинаем изучение с вершины. Что-то здесь не так. Видимо есть попытка скрыть какие-то течения, которые могут поставить под сомнение правоту идей марксизма-ленинизма.

С этим вопросом к отцу я уже не пошёл. Поспорили в своём кругу, но особого интереса у друзей это не вызвало. Обратившись к краткому курсу истории философии, который также был написан с позиции «марксовой» философии, я пришёл к выводу, что следует почитать самому первоисточники, если представится возможность их достать. Это сейчас без проблем можно купить, либо взять в библиотеке Платона, Демокрита, Дидро, Руссо, Вольтера, Гегеля, Канта, Юма и прочих шопенгауэров, но, в то время единственным источником ознакомления с трудами вышеназванных философов была Ленинка с её залом для студентов. Надо отдать должное советской власти, все же заботившейся об образовании молодёжи, которая в доме Пашкова, являвшемся составной частью Ленинки, был специальный зал для школьников, а в самой библиотеке был зал для студентов. Причем можно было пользоваться практически всем, находившимся в открытом доступе, библиотечным фондом. Сейчас, насколько я знаю, доступ в библиотеку разрешён лицам, имеющим научную степень не ниже кандидата наук. Так что студентам путь туда заказан. Решив, что обязательно разберусь с загадкой курса марксистко-ленинской философией, я отложил это занятие на потом.

Позже я действительно многое понял в истории философии и даже сдал кандидатский минимум по этому предмету, хотя для этого глубоких знаний и не требовалось. Важно, что я понял, что у истоков диалектического метода стоял отнюдь не Маркс, а титан Гегель, который и сформулировал основные законы познания и развития материи и общества. Для себя из описанного периода времени, в котором происходили события, связанные с выставкой и реакцией партаппарата на неё, извлек простое правило бессмысленности противостояния власти и приобрел вторую ипостась в себе, так называемое общественное лицо, с которым не расставался до того момента, пока трудился на государевой службе.

Позднее, когда у меня появилась семья и родилась дочь, образовалось и третье лицо, оно занималось воспитанием дочери и готовило её к встрече с реальным миром. Дочери трудно было объяснить, почему одного ребёнка в школу провожает мама, на бегу запихивая в рот бутерброды, а затем сама летит на работу, а другого ребёнка привозит шофёр на чёрной волге и так же забирает его из школы. В это время первый сидит на продлёнке и ждёт, когда после работы его заберёт мать. Почему один летом едет на отдых к морю, а другой в пыльной и душной Москве собирает бутылки, чтобы, отстояв длинную очередь к ларьку вторсырья, купить себе мороженое, а большую часть вырученных денег влить в семейный бюджет. Воспитание иногда приносило свои плоды. Я помню случай, когда я уже сам ездил на работу на служебной машине, шёл сильный дождь со снегом, мой маршрут проходил мимо школы, где в шестом классе училась дочь, и я предложил её подвезти, чего никогда не делал ранее. Ребёнок категорически отказался и пошёл самостоятельно, заявив, что в служебную машину не сядет. «В свою я бы села», – сказала она. Помню, её позиция сильно меня порадовала и вечером того дня как-то особенно нежно общался с ней, хотя в чрезмерно трепетном отношении к ребёнку, как говорится «замечен не был». Я придерживался концепции строгого воспитания, но ни разу не применял приёмы физического воздействия, памятуя как неприятно было это переживать самому и отдавая себе отчет в том, что на меня физическое воздействие действовало односторонне – я просто замыкался в себе и всё дальше и дальше удалялся от отца, пытавшегося таким способом сделать меня послушным его воле. Интуитивно я не держал на него зла, более того, я уважал его за трудолюбие и патологическую честность. Позднее просто понял, он единственный из своей глухой белорусской деревни «выбился в люди», дослужился до полковника, жил в Москве и преподавал в самой престижной военной академии. И все приёмы своего деревенского воспитания, которое основывалось, прежде всего, на физическом наказании за малейшую провинность, он переносил на меня, из лучших чувств желая мне добра. Он рассказывал, как в детстве не раз был битым ещё своим дедом за то, что запускал ложку в котелок со щами, прежде чем дед разрешал это делать после молитвы и снятия им самим пробы. Однажды начальник академии не заплатил партийные взносы с гонорара за статью, которую отец написал для него в какой-то журнал. А отец, бывший в то время секретарём парткома факультета, где на партучете и состоял этот военачальник, пришел к нему и потребовал взносы. Кончилось тем, что вакантная должность заведующего кафедры, на которую по всеобщему признанию отец «законно» претендовал, досталась его ученику, который и получил впоследствии генеральское звание. Мы дружили семьями, их дочь, которая была младше меня лет на десять, прочили мне в невесты. Генерал с женой сильно переживали, когда я женился, их любимица как раз заканчивала школу и, судя по всему, я ей тоже нравился. Я встречался с ней, когда она училась в МГУ им. Ломоносова, это была красивая и умная девушка, по-моему, она до сих пор преподает в университете, имеет профессорское звание и ученую степень доктора наук. Так вот, этот генерал, спустя долгое время и бывая у нас в гостях, все время извинялся за то, что ему досталась та злополучная должность. Отец, же, напротив, убеждал его в том, что он её заслужил, блестяще защитив кандидатскую диссертацию, научным консультантом по которой он сам и был.

Из всего отцовского воспитания мне более всего оказались присущими именно те черты, которые не способствовали карьере, и среди прочего абсолютное отрицание угодничества и отстаивание собственного мнения, чего бы это ни стоило. Сейчас по прошествии двадцати лет окончания моей военной службы наблюдая за броуновским движением придворного госаппарата, угодливо стоящего со свечой в храмах, играющего в теннис, либо катающегося на горных лыжах, приходят мысли, что принципиальность – это просто отсутствие гибкости и неумение зарабатывать на чужих слабостях. Подумаешь, польстил начальнику, глядишь, заметили и продвинули на очередную ступеньку, ещё угодил более старшему начальнику, и ты уже сам начальник по отношению к первому, можно и пинком под зад ему за прошлые унижения, и сатисфакцию получил и должность приличную. Единственный недостаток, писать воспоминания будет противно. Видимо, по этой причине не встречаются у нас мемуары чиновников, вспоминать неприятно. Зато жить хорошо. Но не всем. Прочитавший эти строки редактор скажет, морализирует товарищ, и будет в чем-то прав, я не возражаю.

Возвращаясь к студенческим годам, хочу заметить, что где-то в конце четвертого курса под влиянием то ли фильмов на чекистскую тематику, то ли книг о подвигах разведчиков, мне пришла идея работы в спецслужбах, которая прочно засела в голове. В один из дней я пришел в приёмную КГБ СССР на Кузнецком мосту и наивно предложил себя в качестве кандидата на работу. Дежурный офицер внимательно выслушал меня и объяснил, что на работу в эту организацию «с улицы не принимают». Непременным условием должно быть законченное высшее образование, опыт работы в народном хозяйстве не менее трёх лет, обязательное членство в партии и главное рекомендация партийных органов. Вышел из приёмной я с твёрдым убеждением стать чекистом.

Набирая эти строки, задаюсь вопросом, что мною двигало. Ведь я учился в престижном вузе, на лучшем факультете, да к тому же в спецгруппе. В спецгруппу отбирали на третьем курсе не то чтобы лучших по успеваемости, хотя успеваемость учитывалась, но главное, «чистых» по анкетным данным. Дело в том, что студенты спецгруппы сразу оформлялись по первой форме секретности, то есть допускались к сведениям, составляющим государственную тайну. И действительно, все спецдисциплины у нас имели гриф «сов. секретно», тетради мы сдавали в первый отдел, заниматься могли только в специально отведенных аудиториях в институте. От всех были отобраны подписки о неразглашении государственной тайны. Поначалу всё выглядело очень романтично.

Потом эта секретность замучила, поскольку сильно ограничила свободу. Помню, был такой эпизод. Мы с приятелем, после стипендии любили хаживать в ресторан гостиницы «Москва» на седьмом этаже. Тогда цены были демократичные. Бутылка хорошего грузинского вина, типа «Мукузани» или «Гурджаани», «котлеты по-киевски» и пара салатов были нам доступны, тем более что в спецгруппе стипендия была повышенной. Сидим мы за столиком, подходит пожилой мужчина и спрашивает, можно ли ему присесть за наш столик. Оснований возражать не было, и он подсел к нам. Неожиданно, обращаясь к нам, он объявил себя американцем, происходящим из семьи русских эмигрантов первой волны. Его русский был безупречным и мы не сразу поверили, что оказались за одним столом с представителем «главного врага СССР», так в нашем представлении выглядели Соединённые Штаты Америки. Это был период разгара холодной войны и общение с американцем в ресторане грозило нам исключением из комсомола, из института, а может быть и ещё более серьёзными последствиями, учитывая нашу осведомлённость в государственных секретах в области ядерной ракетной техники. Именно в этом направлении нас и готовили. Достаточно сказать, что моим дипломным проектом было проектирование ионного движителя с атомной силовой установкой для перелёта с Марса на Венеру. А это был 1964 год. Вот такие были амбиции у этой, вернее, у той страны. Научным руководителем дипломного проекта был Севрук Д.Д., один из ближайших соратников С.П.Королёва, вместе они отбывали срок в концлагере. Тогда мы об этом не знали, только недавно по телевидению показали фильм про моего научного руководителя. Возвращаясь к эпизоду в ресторане, вспоминаю кокой шок мы испытали, просто об….лись и долго решали докладывать в первый отдел или рискнуть промолчать. Промолчали и всё обошлось. Позднее, будучи сотрудником контрразведки, я понял, как и чем мы рисковали. Весь этот эпизод описан, чтобы показать, как рано я столкнулся с секретностью и какие неудобства она доставляла в принципе очень приличным советским гражданам. Возвращаясь к вопросу, что же меня влекло в спецслужбу, о реальном содержании работы в которой я не имел ни малейшего представления, как оказалось потом, я думаю, что главным мотивом все же было самоутверждение. Невысокий рост, заурядная внешность, неудача в любви на первом курсе, о которой я не забыл до сих пор, породили во мне комплекс неполноценности. Это сейчас, с позиции прожитых лет, опыта общения с людьми, обладающими высокой внутренней культурой и не всегда с привлекательной, правильнее, неброской внешностью, но с притягивающим обаянием и внутренним светом, можно детально разобраться в мотивах своего поведения и, как бы объективировать его. А раньше многое решалось на подсознательном уровне, хотя в оценках себя старался быть искренним. Были, конечно, случаи, когда я переоценивал свои способности и возможности, но это все же больше исключение, чем правило. Видимо мне казалось, что работа в спецслужбе, сопряженная с некими мифическими рисками и трудностями, придаст мне уверенности в себе, а ближайшее окружение априори будет меня уважать. Материальные и карьерные мотивы может где-то и шевелились, но в силу полной неопределённости и незнания устройства служебной лестницы в этом полностью закрытом ведомстве не могли быть определяющими. Однозначно, что и патриотический мотив «служения Родине, не щадя живота» не доминировал в моей голове. Да, я готов был служить, служить честно в любом месте, куда в силу воинской дисциплины могли меня направить, и переносить тяготы военной жизни. О рисках, в смысле жизни, я тоже думал, но здесь было проще, так как я был призывного возраста и в любой момент мог быть призван на военную службу, то риски были равнозначные и не зависящие от моего выбора. Надо сказать, что в то время о «дедовщине» мы не слышали. Служба в армии ещё была престижной. После окончания институтов много парней добровольно шли служить на офицерские должности в армию и с удовольствием носили форму.

Приняв решение о работе в спецслужбе, осмыслив требования к потенциальным кандидатам, никому ни говоря о посещении приёмной, вернулся к студенческой жизни. Период окончания четвертого курса и пятый курс были интересны тем, что мы столкнулись с американской системой обучения. В это время разработчики программы для спецгруппы, а в их число входили и научные руководители крупнейших КБ и НИИ из космической и атомной отраслей промышленности, пытались всунуть в наши головы как можно больше знаний передовой науки и технологии. Мы пользовались самыми свежими разработками, как говориться, прямо с колёс. Одновременно преподаватели физфака МГУ и МИФИ читали нам теоретические курсы по последним достижениям физических и математических наук. Зато на экзаменах нам разрешалось пользоваться любыми конспектами и книгами, поскольку спрашивали не теорию, а решения, или только алгоритм решения практических задач. То есть нас готовили к включению в работу на наиболее актуальных направлениях ракетостроения. Практику после четвёртого курса мы проходили в самой закрытой лаборатории опытного производства ракетного НИИ, который возглавлял академик В.П. Глушко, чьими двигателями оснащались ракетные комплексы С.П. Королёва. После его смерти В.П. Глушко одно время занимал должность Главного конструктора.

Дипломный проект, о котором написано выше, я делал вдвоем со своим другом. Это тоже было не совсем обычно. Дело в том, что объём расчетов и проектной документации был огромный, поэтому в целях придания дипломному проекту практической значимости, его разработку поручили сразу двум студентам. Таких парных работ в группе было несколько. Разделение шло таким образом: приятель делал расчеты и проектирование миниатюрного атомного реактора, а я соответственно ионного движителя. По идее наш межпланетный корабль должен был набирать скорость в вакууме космоса порядка одной трети скорости света, т.е. примерно 100 тысяч километров в секунду. Всё делалось на самом серьёзном уровне, без фантазий, достаточно сказать, что в приемной комиссии присутствовали два очень известных академика и ещё три доктора наук. Диплом мы защитили на «отлично» и чувствовали себя по-настоящему счастливыми, осознавая себя чуть ли не творцами будущей космонавтики. Потом, спустя годы, оказалось, что разработка ионного движителя была подкинута нам американской технической разведкой, как глубоко продуманная дезинформация, на долгие годы отвлекающая значительные силы научно-технического потенциала страны на тупиковое направление, не говоря уже о миллиардных финансовых затратах. Но естественно, и мы и несколько сот ученых и конструкторов, занятых этой проблемой в специально созданном институте, куда по распределению я и попал, об этом не имели и понятия. Работая в контрразведке и принимая участие в проведении аналогичных дезинформационных мероприятий против американцев, я мог представить себе и масштаб, и стоимость таких эффективных средств борьбы с противником. Вот мы плавно подошли к следующему самому значительному этапу в моей жизни. Службе в органах безопасности.

Служба в органах безопасности

Эта глава наиболее трудная для изложения своих мыслей и взглядов на тот период работы и жизни, которые были связаны с работой в органах безопасности. Двадцать с лишним лет было отдано этой службе и мучительно долгое и сложное расставание…. Я был принят на учёбу на двухгодичные курсы подготовки оперативных работников со знанием языка в Высшей школе КГБ при Совете Министров СССР в 1967 году. Именно в этом году председателем Комитета госбезопасности был назначен Юрий Владимирович Андропов. С его приходом деятельность органов госбезопасности всё больше и больше становилась на правовые рельсы. Словосочетание «соблюдение законности» принимало материальный характер и постепенно становилось нормой оперативной работы. Другое дело, что и законов при советской власти было не так много, если сравнивать то «правовое поле» с законодательством современной России или с развитыми демократическими странами в Европе и Америке. Страна жила на основе подзаконных актов, на основе постановлений партии и правительства. На лекциях по правовым дисциплинам, а после окончания курсов в личном деле появился диплом юриста – международника, вопросам соблюдения прав человека и законности в оперативной и следственной практике уделялось достаточно много внимания. Тем не менее, курс лекций по агентурно-оперативной работе вызывал двойственные чувства. С одной стороны было ясно, что выявить и разоблачить вражеского агента или иностранного разведчика, работающего под прикрытием, без агентуры, практически невозможно. Но с другой стороны, привлечение наших граждан к негласному сотрудничеству с органами безопасности, всегда носило привкус чего-то не совсем морального. Но со временем всё ставало на свои места. В практической деятельности приходилось убеждать себя, а затем и подчинённых оперативных работников, что и с моральной точки зрения, всё оправдано интересами государства. В конце 60-х годов шло резкое обновление кадрового состава органов безопасности. Шёл набор молодых, хорошо проявивших себя в народном хозяйстве специалистов, причём обязательно членов партии, выпускников престижных институтов. То есть к работе в структурах спецслужб привлекалась дисциплинированная, патриотично настроенная молодая техническая интеллигенция. Конечно, относительно молодая, потому что после окончания института надо было иметь не менее трёх лет стажа работы. Мне в ту пору было 26 лет. И морально-психологические аспекты работы с агентурой, видимо, волновали не только меня. Через несколько лет, когда я уже руководил небольшим подразделения, был приглашён на совещание руководящего состава КГБ СССР, на котором с двухчасовым докладом об агентурной работе выступил Ю.В. Андропов. До сих пор в памяти его речь, эмоционально насыщенная, убедительная по аргументации и яркости примеров из практики вскрытия и пресечения деятельности разведок противника и прежде всего США и Англии. После этой встречи вопросов о моральной стороне агентурной работы у меня больше не возникало. Более того, неоднократно использовал аргументацию председателя КГБ СССР в привитии навыков агентурной работы сотрудникам подразделений, которыми в будущем пришлось руководить. Сам Андропов Ю.В. представлялся мне фигурой сильной и многогранной. Его подходы к решению контрразведывательных задач в сфере ракетно-ядерного потенциала страны, на мой взгляд, были взвешенными и эффективными. Трудно было представить, что он мог весьма глубоко вникать в суть технических тонкостей оборонных проектов, не имея серьёзного технического образования. С другой стороны, он был крайне нетерпим к политическому инакомыслию. При нём в полной мере развернулась борьба с диссидентским движением, особенно в идеологической сфере. Будучи Полномочным послом в Венгрии, он стал свидетелем зверских расправ с коммунистами во время «антиправительственного путча». Коммунистов вешали на фонарных столбах, и если бы не ввод в Венгрию армейских подразделений стран Варшавского договора, к власти могли прийти откровенные фашисты. Эти события, видимо, сильно напугали Андропова Ю.В. и, возвратившись на работу в аппарат ЦК КПСС, он всегда выступал за жёсткие меры по отношению к любым проявлениям антикоммунизма в социалистическом лагере. Не ставлю себе цель глубоко анализировать роль Андропова Ю.В. в деятельности органов госбезопасности, партии и государства. На сей счёт достаточно написано и без меня. Я лишь хочу подчеркнуть, что при всей двойственности моей личной оценки заслуг Андропова Ю.В., всё же превалирует однозначно позитивное отношение к этой неоднозначной политической фигуре. По крайней мере, с его приходом Председателем КГБ СССР, это ведомство во многом способствовало поднятию роли и авторитета страны на мировой арене, а советские спецслужбы завоевали заслуженный авторитет среди своих зарубежных и коллег и противников.