Чтение онлайн

Неохотно оторвался он от чужого забора, от чужого хмельного веселья и пошел дальше.

36

Печаль перешла в тревогу. Лейтенанту вдруг показалось... нет, не вдруг, а как-то постепенно проникало в него и усиливалось ощущение, что за ним кто-то следит. Нет, он не слышал за собой чьих-либо шагов или дыхания, но в нем крепло абсолютно неоспоримое чувство, что чей-то пронзительный взгляд жжет его затылок. Конечно, он понимал, что этого быть не может. Взгляд есть нечто нематериальное, то есть то, что никак жечь не может. И все-таки.

"Это просто какая-то чушь, - сказал он себе, испытывая непреодолимое желание оглянуться, но не поддаваясь ему.
– Никто не посмеет за мной следить". И все-таки, пройдя еще несколько шагов, он не выдержал, остановился и обернулся. Никого сзади не было. Лейтенант продолжал свой путь. "Со мною что-то творится, - подумал он.
– Похоже, что я заболеваю".

Да, это не впервые ему казалось, что за ним следят. То есть бывало по-разному. Иногда, наоборот, казалось, что все его очень любят. Особенно после того, как стал лейтенант начальником Тех Кому Надо, на каждом углу встречался он с проявлением народной любви. На улице незнакомые люди кланялись, а иногда даже снимали шапки.

В любом помещении, на любом месте, в любой момент он мог сесть, не оглядываясь, зная, что стул сзади уже кем-то подставлен. С почтением относилась к лейтенанту местная творческая интеллигенция. Местный художник Шу-тейников подарил ему свою картину "Трактористы", а поэт Серафам Бутылко прислал вырезку из газеты со своим стихотворением "Дума о вожде". Любили Филиппова и председатели колхозов. Например, один из них, Максим Петрович Шилейко. Стоило только заикнуться (тетка просила), нельзя ли в Шилейкином колхозе "Маяк" выписать поросеночка (разумеется, только за деньги и самым законным образом), как Шилейко уже на другой день сам лично привез в мешке поросенка пуда на полтора и дал расписаться в какой-то бумаге, по которой лейтенант уплатил за стоимость этого животного - один рубль пятьдесят шесть копеек. (Лейтенант потом думал, что колхозники у нас живут все-таки неплохо, если таких кабанов могут выписывать за столь низкую цену.) В общем, дела у лейтенанта шли как будто неплохо. И начальником он стал, и на бюро райкома его хвалили, и все его любят...

Все, да не все. Роман Гаврилович Лужин явно к нему придирался. То с делом Чонкина, то Курта какого-то выдумал. "Приказываю... в пятидневный срок..." Приказывать-то легче всего. А где его искать, этого Курта, и по каким приметам?

Может, из-за этих мелких неприятностей и развилось у него что-то вроде мании преследования. Где бы он ни был - на работе, на улице, дома, - все ему казалось: кто-то не-трывно за ним наблюдает.

Дома доходило иногда до невозможного. Даже его родная тетка Пелагея Васильевна, или попросту тетя Поля, замечала, что с ним творится неладное. Бывало, за ужином он вдруг вздрагивал, поднимал голову, смотрел на дверь и неуверенно говорил тетке:

– Кажется, кто-то стучал.

– Да ты что?
– удивлялась тетка.
– Тебе померещилось.

Он ей не верил. Он подходил на цыпочках к двери, прислушивался, а потом рывком распахивал ее. Никого там, конечно, не было. Иной раз ему казалось, кто-то смотрит в окно. Он подкрадывался к окну, он отдергивал занавеску, и сердце его упадало куда-то вниз живота - с той стороны, с улицы, приникало к стеклу чье-то желтое, размытое чье-то лицо. Каждый раз неизменно пугался он собственного своего отражения. Дошло до того, что порой и по ночам он поднимался и проверял запоры на дверях, шпингалеты на окнах, подолгу стоял у печки, пытаясь определить, сможет ли достаточно худой человек пролезть в комнату сквозь дымоход. Тетя Поля все замечала.

– И кого ты боишься?
– спрашивала она.
– Ведь во всем районе никого нет страшнее тебя.

Ах, эта тетя Поля! Она вырастила его и воспитала. Она любила его. Но с тех пор, как он стал служить Там Где Надо, она изменила к нему отношение и, несмотря на свое пролетарское происхождение, превратилась в ужасную контру. Она говорила, что жизнь при царе была гораздо дешевле, и подсчитывала, сколько стоили тогда фунт масла или голова сахару, но из всех цен он почему-то запомнил только, что ситец стоил восемь копеек аршин.

– Вы, тетя, - укорял он ее, - все назад смотрите, а надо смотреть вперед.

– Да ты, я вижу, догляделся, - усмехалась тетка, - что и под лавку зыркаешь - никто ль не сидит.

Иной раз она вдруг спрашивала с невинным видом:

– Ну что? Сколько замордовали народу за текущий отчетный период?

– Да тише вы!
– шипел он на нее и оглядывался. А

потом, вздыхая, сокрушенно качал головой.
– Не наши у вас взгляды, тетя.

– Да уж не ваши!
– соглашалась она охотно. Почему допускал он в собственном доме подобные разговоры? Почему иногда начинал даже оправдываться?

– Вы же знаете, тетя, что я туда попал случайно, - говорил он, но тетка не верила.

– Случайно туда знаешь как попадают: вот так!
– и тетка красноречиво делала "руки назад".

37

Сзади хрустнула ветка. Лейтенант вздрогнул и оглянулся. Ему показалось, что чья-то тень мелькнула и пропала за углом дома, мимо которого он прошел.

Филиппов двинулся дальше. На ходу расстегнул кобуру. Вынул и переложил в карман револьвер. Впереди чернел крупный предмет. Приблизившись, лейтенант определил, что это какой-то сельскохозяйственный механизм - не то сеялка, не то веялка - он в этих вещах не разбирался. Во всяком случае, размеры предмета позволяли укрыться за ним. Что лейтенант и сделал. Выглянув через несколько секунд, он увидел: из-за угла дома на тропинку нерешительно вышла темная фигура. Теперь сомнений не было: фигура следила за лейтенантом. Потеряв его, она стала растерянно озираться, а потом, все убыстряя шаги, направилась по тропинке к предмету. Лейтенант вынул из кармана револьвер и тихо щелкнул предохранителем. Сквозь стук собственного сердца услышал он осторожные шаги и прерывистое дыхание.

– Стой! Стрелять буду!
– Лейтенант выскочил из-за предмета и приставил револьвер к носу фигуры.

– Ой!
– вскрикнула фигура женски л голосом и уронила на землю какой-то сверток.

– А, это ты, - сказал он, опуская револьвер.
– Чуть было тебя не застрелил. Что нужно?

– Так ведь я насчет Ваньки, - сказала Нюра, поднимая сверток.
– Ты говоришь, я ему посторонняя, а я не посторонняя, меня с работы за него прогнали, - сказала она не без гордости.

– С работы не прогоняют, а увс льняют, - поправил лейтенант.
– А за что?

– Так за то же, что жила с ним, с Иваном, - объяснила Нюра и, не удержавшись, похвастала - По любви, говорят, жила.

Лейтенант стоял, смотрел на Нюру ничего не мог понять.

– Что ты городишь?
– сказал он.
– Кто тебя уволил?

– Любовь Михална, завпочтой.

– И за что?

– За Ваньку. За связь с врагом народа.

– С врагом народа?
– удивился Филиппов.
– А кто же ей сказал, что Чонкин враг народа? Он просто дезертир.

– Видать, не просто, - возразила Нюра.

– Странно, - сказал Филиппов.
– Очень странно. Ты вот что. Завтра к десяти часам приходи, и мы во всем разберемся.

– Завтра?
– обрадовалась Нюра. Это был уже совсем не тот разговор. И передачу можно взять?

– Возьми.

38

Оставив ошеломленную Нюру, он пошел дальше и стал думать над тем, что же все-таки происходит. Кто разрешал заведующей почтой объявлять врагом народа обыкновенного дезертира? А может быть, она знает что-то такое, чего он не знает?

Дома взволнованная тетя Поля сказала лейтенанту, что его ищут. Прибегал посыльный, передал, что приехал полковник Лужин с каким-то майором, они ждут Филиппова у него в кабинете.