Чтение онлайн

Растолкав Свинцова, он приказал ему собираться.

– Куда?
– спросил Свинцов.

– Пойдешь в тюрьму.

– В тюрьму? Я?
– переспросил Свинцов.

– Дослушай до конца, - усмехнулся Фигурин.
– Пойдешь в тюрьму, возьмешь, если он там еще... этого... ну, как его... Голицына, или Чонкина, или хрен его знает, кто он, и вместе с ним отправляйся из города.

– Куда?

– Куда-нибудь на восток. Пешком или на чем-нибудь, дело твое. И там где-нибудь по дороге ты его... ну, в общем, сам понимаешь... при попытке к бегству... понял?

– Так тут чего ж не понять, - отозвался Свинцов.
– Дело простое.

– Ну, ладно, - сказал Фигурин.
– Дойдешь до наших, скажи: "Майор Фигурин, верный своему долгу... так и скажи: верный своему долгу, остался уничтожать секретные документы, чтобы они не попали в руки врагу". Потом постараюсь выбраться. Если сам попадусь, живым не дамся. Понял?

– Понял, - кивнул Свинцов.

– Ну что ж, Свинцов, давай простимся.
– Фигурин шагнул к Свинцову, обнял его и трижды облобызал. Свинцов в это время стоял, вытянув руки по швам, воротил морду и морщился.

69

Дорога некруто шла в гору. По обеим сторонам ее было какое-то безжизненное пространство - не то степь, не то пустыня, ни куста, ни травинки, ни песка, ни камня, что-то гладкое, ни с чем не сопоставимое, и посредине эта жаркая, белая, пыльная дорога без конца, без края, идущая, по всей видимости, из ниоткуда в никуда.

Чонкин думал и не мог вспомнить, как попал он на эту дорогу, сколько времени по ней идет и почему вверх, а не вниз, если все равно неизвестно, что ожидает его там или там.

Он был бос, но в обмотках, они разматывались и уползали назад, как змеи, он думал, не подобрать ли их, но, оглянувшись, увидел, что это бессмысленно: двумя траурными лентами окаймляя дорогу, они терялись вместе с ней в бесконечности.

Решив скинуть обмотки совсем, он наклонился и стал их разматывать сверху, но и с этой стороны конца не было, обмотки падали кольцами в пыль и уползали, слегка извиваясь.

– Эй ты, вставай!
– сказали ему.

Он поднял голову и увидел, что находится на той же дороге, но она уже непустынна, по ней в том же направлении бесконечной колонной движутся молчаливые путники, похожие на военнопленных. Он распрямился и пошел вместе со всеми.

– Здорово!
– сказал рядом с ним некто.

Он посмотрел и увидел настоящего черта с хвостом и рогами и с шерстью, забитой пылью. Вглядевшись получше, он узнал Самушкина.

– Далеко идешь?
– поинтересовался Самушкин без особого, кажется, любопытства.

– Куда все, - сказал Чонкин.

– Может, к нам запишешься?

– Это куда же?

– В ад, конечно, куда же еще.

– Нуда, - сказал он, - была охота жариться на сковороде.

– Дурень!
– Самушкин возмущенно помотал рогами.
– Это про нас враги наши клевету распускают. Да зачем же мы своих-то грешников будем жарить. Если, конечно, праведник попадет, уж этого мы зажарим, ноты же не праведник. Сколько ты, к примеру, душ загубил?

– Я?
– Чонкин посмотрел на него с удивлением.
– Да что же я, душегуб?

– А что? Ни одного человека? За всю жизнь?

– Ни одного.

– Вот те на!
– пробормотал Самушкин.
– Но ведь крал небось,а?

– Было дело, - признался Чонкин.
– В колхозе мешок проса...

– В колхозе это не в счет. А вот ты мне скажи, - понадеялся Самушкин, - может, ты с чужими женами жил?

– Нет, - подумав, ответил Чонкин.
– Не попадались.

– Ну и дурак, - сказал Самушкин, исчезая.

Вместе с ним исчезли все люди, исчезла дорога, за большим столом, покрытым белой скатертью, на стульях с высокими спинками сидели полковник Добренький и заседатели.

– Кто такой?
– строго спросил Добренький.

Один из заседателей глянул в толстую книгу и сказал:

– Раб Божий Иван Чонкин. Прибыл по приговору Военного три...

– Знаю, знаю, - перебил Добренький и улыбнулся.
– ну, раб Божий Иван, говори, с чем пришел, что ты сделал хорошего в отпущенной тебе жизни?

– Ничего, - перебрав в памяти свою жизнь, сказал Чонкин.

– Этого не может быть, - сказал Добренький.
– Ты же недаром жил на свете, что-нибудь хорошее должен был сделать. Ведь, наверное, когда-нибудь кому-нибудь ты помог, протянул руку, вытащил кого-нибудь из воды или огня или последнюю отдал рубаху?

Чонкин подумал. Насчет воды и огня он не помнил, а рубаху... да кто б ее взял?

– Нет, - сказал он со вздохом, - ничего подобного не было.

– Ну, ладно, пусть будет так. Но раз ты ничего не делал плохого, уже одно это хорошо. К тому же, являясь лицом невинно, можно сказать, убиенным, ты можешь получить все, чего тебе не хватало или чего очень хотелось в жизни. Что ты хочешь?

– Ничего, - сказал Чонкин.

– Как это ничего? Всякий человек чего-нибудь хочет. Может быть, ты хочешь славы?

– Нет.

– Власти над другими людьми?

– Нет.

– Ну, тогда чего же? Может, просто хорошо жить? Иметь много денег, баб, водки?

– Нет.

– Тогда, может быть, тихой семейной жизни? Может быть, с Нюрой жить хочешь?

– Нет, - покачал головой Чонкин.
– Ничего не хочу. В это время ударил гром, и он пробудился.

В первую минуту он не мог сообразить, где он и что с ним, потом понял, что он в камере, что он жив, он огорчился и заплакал.

В отдохнувшем его теле пробудились желания: хотелось еще поспать, помочиться, поесть, почесать под лопаткой и, что самое неприятное было в его положении, хотелось жить.

Где-то за стенами снова ударил гром, его тряхнуло, он повернул голову - за обрезом верхних нар свет лампочки качался сквозь слезы.

Громыхнуло еще и еще, за дверью кто-то пробежал, стуча сапогами, и громко ругнулся матом.

Потом стало бить подряд, словно кто-то тяжелым молотом крушил стену снаружи. Чонкин понял, что это стреляют из пушек, и стреляют где-то неподалеку. Он не думал о том, кто стреляет, в кого и зачем, но ему почему-то казалось, что эта канонада обещает ему спасение.

Вдруг он забеспокоился, что снаряд попадет сюда и его здесь завалит живого, но удары неожиданно прекратились, и в камере стало тихо.

Вытерев слезы, он спустился с нар, подошел к дверям и прислушался. За дверью было тихо: ни голосов, ни шагов, ни бряканья ключей.

Помочившись в парашу, он хотел снова залечь на нары, но передумал и стал слоняться по камере. Впервые он мог подробно ее рассмотреть, раньше ему было не до этого. Теперь он увидел, что все стены камеры испещрены кики-ми-то надписями, клятвами, угрозами, изречениями, стихами, признаниями в любви и сожалениями о бесцельно прожитых годах. Справа от двери чем-то острым, должно быть, гвоздем, было выцарапано лаконичное сообщение: "Здесь сидел инспектор Маслов".