Чтение онлайн

– Повернись!
– беззлобно приказал лейтенант, проходя к своему столу.
– Сядь!
– кивнул он на табуретку.

Чонкин сел, шмыгнул носом, а рукавом утерся.

– Ну так что же, Чонкин, будем признаваться в совершенных преступлениях прямо и чистосердечно или будем запираться, юлить, лгать и пытаться обвести следствие вокруг пальца?

Чонкин сглотнул слюну и промолчал.

– Чонкин!
– повысил голос лейтенант.
– Я вас спрашиваю. Признаете ли вы себя виновным?
– Он снова вынул наган и слегка постучал по столу рукоятью.

– Признаю, - еле слышно сказал Чонкин и покорно кивнул головой.

– Так!
– оживился лейтенант и быстро записал что-то в протоколе.
– А в чем именно вы признаете себя виновным?

– А именно виновным себя признаю у во всем.

– Ну что ж, тогда распишись вот здесь.

И Чонкин расписался. Как умел. Долго выводил заглавное "ч", обмакнул ручку в чернила, написал "о", еще раз обмакнул, написал "н" - и так всю фамилию через весь лист. Лейтенант бережно взял лист протокола и долго дул на драгоценный автограф.

– Вот и молодец, - сказал он.
– Хочешь яблочка?

– Давай, - сказал Чонкин, махнув рукой.

5

Чонкина потом спрашивали строгие люди: что ж ты, мол, так тебя и растак, лопух ты этакий, да как же ты сразу слабину показал и под всем подписался?

– Спужался больно, - отвечал наш горе-герой и улыбался застенчиво.

Ему говорили:

– Да как же так, ведь ты же до этого проявил, можно сказать, чудеса героизма.

– Свистел он все, - сказал Штык.

– Кто? Я?
– ударял себя Чонкин кулаком в грудь.
– Да что мне... Ты спроси у лейтенанта. Он же знает.

– Ладно, - махнул рукой Штык.
– Теперь все ясно. Пришел, насвистел, с полком сражался.

Чонкин страдал. Ему не так было обидно, что подписал он чего-то, обидно было, что не верили. И как после такого поверить? Ладно бы применяли к нему какие-нибудь особые меры, загоняли б иголки под ногти, зажимали бы в дверях отдельные члены тела, тут хоть деревянным будь, можешь не выдержать. А с ним-то ведь ничего подобного не вытворяли. Ну, сунули под нос револьвер, ну, кто спорит, неприятно, но терпеть-то все-таки можно.

А вот не вытерпел и подписал, что во время несения караульной службы неоднократно нарушал устав, пел, пил, ел, курил, отправлял естественные надобности, покинул пост, вступил в сожительство с Анной Беляшовой, передвинул объект охраны, нарушал форму одежды (появлялся среди местного населения водном белье), пьянствовал, вел аморальный и даже разнузданный образ жизни; узнав о начале войны, не принял никаких мер, чтобы явиться к месту службы, уклонившись тем самым от исполнения своего воинского долга, что равносильно дезертирству.

Вот и развеян миф о легендарном герое Чонкине. И разочарованный автор пребывает в сомнении, стоит ли ему продолжать жизнеописание этой личности. Автор смущен. Как быть и что делать? Как держать ответ перед суровым читателем? Ведь он не только суров, он доверчив. Ну ладно, смирился он. Пусть этот Чонкин кривоног да лопоух, и размер головы в общем-то невелик, но ведь не зря же автор именно такого героя подсовывает, должен же он, если уж назван героем, подвиг какой-нибудь совершить.

Да, должен. Но боится. Чем больше подвиг, тем его совершать страшнее.

6

Каждое утро Нюра приходила на площадь перед Учреждением и стояла под тем самым деревом, верхушку которого видел Чонкин из кабинета лейтенанта Филиппова. Она приходила, стояла, вертела в руках свою почтальонскую сумку и разглядывала входную дверь, надеясь неизвестно на что. Подняться на крыльцо и войти в эту дверь она не решалась, а просто так стоять - для чего ж?

Работники Учреждения шли по утрам мимо Нюры и скрывались за этой таинственной дверью. Некоторые из них были Нюре знакомы, но появились и новые. Знакомым Нюра кивала головой и издалека кричала: "Эй здравствуй!" Одни из них вздрагивали, недоуменно смотрели на Нюру и, пробурчав что-то себе под нос, двигались дальше. Другие же проходили, даже не вздрогнув, словно колебания атмосферы никак не влияли на их барабанные перепонки. Нюра невольно робела, не решаясь подступаться к столь важным персонам с такой ерундой, как Чон-кин.

Топталась поддеревом, потом шла на почту, набивала сумку письмами, возвращалась сюда же, опять топталась и только к вечеру добиралась до Красного. Разносила письма, кормила оголодавшую за день скотину, а сама ела ли, нет ли - Бог знает. А потом была бесконечная ночь, и мокрая от слез подушка, и привычный путь в город Долгов, и бессмысленное стояние под деревом.

В сумке ее лежал узелок, а в нем - два засохших пирога с картошкой, пяток вареных вкрутую яиц и набитый махоркой кисете витой надписью, вышитой бледными мулине: "Ване от Нюры с приветом".

Однажды ей повезло. Она стояла так же поддеревом, когда к ней подошла дамочка в сапогах и с папиросой, спросила у Нюры, кого она ждет и зачем, сказала "сейчас" и скрылась в дверях Учреждения. Нюре пора уже было быть на почте, но не упускать же такой случай. Она подождала, и вскоре в тех же дверях появился лейтенант Филиппов в новой форме и хорошо начищенных сапогах. Он вышел как будто просто так, посмотрел на небо, потянулся, опустил глаза и увидел Нюру.

– Эй, здравствуй!
– крикнула ему Нюра и приветливо улыбнулась.

– Вы ко мне?
– спросил лейтенант, глядя на Нюру, как на незнакомую женщину.

– К тебе, - кивнула Нюра и, осмелев, приблизилась к лейтенанту.
– Как он там-то?

– Это кто же?
– благодушно спросил лейтенант.

– Да Ванька же, - доверчиво сказала Нюра, не поняв игры.

– Какой Ванька?

– Да Чонкин же.

– Чонкин, Чонкин...
– повторил лейтенант, как бы мучительно припоминая. Достал из кармана папиросу, закурил.
– Чонкин...
– пробормотал он, наморщив лоб.
– Что-то вроде слыхал. А как звать-то?

– Иваном, - уныло сказала Нюра. До нее дошло, что лейтенант шутит, но ответить ему тем же она не могла.

– Иван Чонкин!
– звучно произнес лейтенант, как будто пробуя это имя на вкус.
– Кажись, есть такой. А вы ему, собственно говоря, кем доводитесь?

– Сам знаешь!
– Нюра начала сердиться.

– Я не знаю, - улыбнулся лейтенант доброжелательно.
– Может быть, он ваш муж?

– Муж, - мрачно кивнула Нюра.

– А где это записано?

– А нигде. Я с им жила без записи.