Чтение онлайн

– Вы осыпаете меня милостями, капитан, – сказал Дэвид. – Сегодня я благодарю вас за это на земле, а завтра буду молиться за вас на небе.

Больше мы с капитаном не могли выдержать. Мы постучали в двери, тюремщик отворил, и мы ушли. Стенбау приказал, чтобы все, о чем просил Дэвид, было немедленно исполнено. Боб стоял в таком месте, где мы непременно должны были пройти. Ему хотелось поскорее узнать, согласен ли капитан с его желанием. Я сказал, что он может идти к Дэвиду, что им принесут в тюрьму ужин, вино и грог. Тут он так неожиданно и стремительно схватил и поцеловал мою руку, что я не успел ее вырвать.

Я должен был заступить на вахту в четыре часа и, следовательно, оставался на палубе до двух утра; все это время я не видел Боба и догадался, что он сидит с Дэвидом. В два часа меня сменили, и я пошел к тюрьме узнать, исполнены ли приказания капитана. Все было сделано: кандалы сняты, священник пробыл у Дэвида до часу и ушел только тогда, когда тот упросил его отдохнуть. Дэвид и Боб остались одни, я приложил ухо к дверям, чтобы послушать, спят ли они, но они еще не ложились, Боб утешал своего друга, как мог.

– Ведь это не бог весть что! – говорил Боб. – Минутное дело, затянут галстук потуже, да и конец. Случалось ли тебе когда-нибудь давиться? Ну вот! Я видел однажды, как повесили тридцать бразильских пиратов: через полчаса все было кончено. Так ведь это получается по минуте на человека! Тебя еще скорее отправят…

– Да меня пугает даже не сам момент смерти, а приготовления! – сказал Дэвид довольно твердым голосом.

– Приготовления, Дэвид, да ведь это между своими! Совсем другое было бы дело, если бы тебя повесили на земле, например, за воровство. О, там бы пришлось возиться с палачом и его помощниками, а это, брат, невесело, да притом на тебя стали бы глядеть чужие и толковать, как, дескать, стыдно, что мужчина не сумел прокормиться своими руками. А здесь дело другое: всякий тебя пожалеет, Дэвид, и если бы можно было сложиться, отдать по месяцу жизни с человека, чтобы вышла тебе целая жизнь, так уж, верно, ни один матрос не отказался бы от складчины, а офицеры, пожалуй, положили бы по два.

– Но после-то кто похоронит мое грешное тело?

– Кто? А я-то на что? – возмутился Боб. – Уж у меня пальцем никто до тебя не дотронется, я тебя зашью в койку, потом привяжу тебе к ногам мешок с песком, побольше, чтобы ты разом нырнул ко дну, а там у тебя будет могила знатная, Дэвид, матросская, не то что в сосновом гробу. Когда-нибудь и я к тебе попаду. Я уж непременно умру на корабле, как добрый матрос, а не в постели. Будь спокоен.

– Спасибо тебе, Боб, у меня от сердца отлегло, теперь мне так легко стало, что хотелось бы заснуть.

– Ну, так прощай, брат, я и сам рад прикорнуть.

Они улеглись, через несколько минут я услышал громкий храп Боба и тихое дыхание бедного Дэвида. Я пошел в свою каюту, но не спал всю ночь и на рассвете вышел на палубу. Было еще довольно темно; направляясь к носовой части, я запнулся за что-то у подножия грот-мачты. Нагнувшись посмотреть, что это такое, я увидел блок, прикрепленный к деку.

– Зачем здесь блок? – спросил я матроса, который был ближе ко мне.

Тот, не говоря ни слова, указал на второй блок, прикрепленный к грот-рее, и третий, который приделывали к юту. Я понял, что приготовления к казни уже сделаны. Подняв глаза и посмотрев на верх мачты, я увидел, что два матроса привязывают флаг юстиции; он был еще свернут и опутан бечевкой, которая свисала до палубы, чтобы можно было распустить его в минуту казни.

Все эти приготовления делались в молчании, которое изредка нарушал только Ник, сидя на конце грот-реи. В половине двенадцатого барабан вызвал всех на палубу. Матросы встали в два ряда по бортам, в нескольких футах от обшивки и вокруг мачты. Без пяти минут двенадцать Дэвид появился из люка на носу: с одной стороны от него шел священник, с другой – Боб. Дэвид был очень бледен, но шел твердым шагом.

Церемония была мрачная и торжественная. Солнце выглянуло на минуту на западе и скрылось за широкими полосами облаков в море, а сумерки спускались быстро, как обычно бывает в полуденных странах. Весь экипаж стоял с непокрытыми головами. Священник прочел молитвы, Боб толкнул ростер [25] , койка с телом упала в море, которое сомкнулось над ней, и корабль величественно удалился. Это происшествие опечалило весь экипаж, и все еще были удручены, когда спустя десять дней мы пришли на Мальту.

Как только мы вошли в гавань этого необычного острова, которую называли портом англичан, нас окружило множество маленьких лодок с дынями, апельсинами, гранатами, виноградом и ананасами. Этот товар предлагали с такими криками и на таком странном наречии, что можно было подумать, будто мы очутились среди туземцев какого-нибудь дикого острова южного моря.

Мальта походила на кучу пережженных кирпичей, наваленную на вулканическом пепле. Я не стану говорить об удивительных фортификационных новинках, которые сделали Мальту совершенно неприступной крепостью. Когда французы взяли Мальту, Бонапарт и его офицеры осматривали эти укрепления и удивлялись, что все это так легко им досталось. Кафарелли, который был тут же, сказал: «Право, генерал, хорошо, что тут оказался гарнизон: было кому отворить нам ворота». Вместо описаний я посоветую читателю взглянуть на какой-нибудь план Мальты. Но никакой на свете план не может дать понятие о зрелище, которое представляет собой пристань Лавалетты. Хотя на нас были мундиры, всеми здесь уважаемые, однако же мы с трудом пробивались через толпы торгашей, которые жарили кофе у самых наших ног, женщин, которые преследовали нас, предлагая фрукты, водоносов, которые оглушили нас криками «Чистая вода!», и, наконец, нищих, которые обступали нас, протягивая свои шляпы, так что приходилось расталкивать их локтями, чтобы пройти вперед. Это ремесло, похоже, было весьма прибыльным: нищий оставлял своему сыну в наследство место, которое занимал на дороге, ведущей к городу, точно так же, как лорд передавал сыну свое место в верхней палате.

Мальтийцы носят куртки с тремя или четырьмя рядами металлических пуговиц в виде колокольчиков, красный платок на голове и пояс того же цвета; черты лица их вообще резки и грубы, а в черных глазах отражается или дерзость, или низкое коварство. У женщин к этому неприятному выражению лица присоединяется еще отвратительная нечистоплотность. Хорошенькие женщины, которых изредка встречаешь на Мальте, все – сицилианки, этих полугречанок узнаешь с первого взгляда: лицо у них миловидное, улыбка лукавая, взгляд мягкий, как бархат, когда заглядываются на офицерские эполеты, мичманские усики и кортики. Они всегда первыми обращают на себя внимание моряков. Мальтийки стараются оспаривать у них это право, но победа почти всегда остается на стороне хорошеньких сицилианок.

Приехав в Лавалетту, мы поразились несхожести города с портом: порт был весел и шумен, город – скучен и безмолвен. Впрочем, мы выходили на берег, только чтобы набрать воды, и вскоре вернулись на корабль. Ветер был благоприятный, и мы в тот же вечер снялись с якоря.

Мы шли с попутным ветром всю ночь и следующий день, и Борк за это время ни разу не выходил на палубу. Вечером вахту сменили и, как обыкновенно, послали спать в тридцатишестифутовую батарею. Все мы, укачиваемые ионийскими волнами, с час уже спокойно спали в своих койках, как вдруг ядро просвистело в наших снастях и пробило малый стаксель, за ним последовало другое и пролетело сквозь парус бизань-мачты. Вахтенный, видно, заснул, а мы сошлись с каким-то кораблем. Но что это было за судно – линейный корабль, фрегат, канонерская лодка, – этого в темноте ночи никто не видел. Когда я выскочил на палубу, третье ядро ударило в шпиль. Борк в смятении отдавал совершенно противоречивые приказы – это происшествие застигло лейтенанта врасплох, и потому в его голосе не было обычной твердости, и мне во второй раз пришло в голову, что этот человек – трус и умеет разве что себя преодолевать. Я еще больше утвердился в этом мнении, услышав на шканцах звучный голос капитана.

– Живо за работу! – кричал старый морской волк, у которого в подобных случаях обнаруживалась неожиданная твердость. – В ружье! По местам! Койки долой! Где сигнальный? Где все?

Тут началась суматоха, которую я не берусь описать, потом все пришло в порядок, и минут через десять все были на своих местах. Между тем мы переменили положение и ушли с курса неприятеля, потом, когда все было готово, капитан велел вернуться на него. Через минуту мы увидели паруса, которые казались легкими белыми облаками, в ту же минуту судно опоясалось огнем, и снасти наши запрещали, несколько обломков рей упали на палубу.

– Это бриг! – воскликнул капитан. – Погоди, голубчик, попался ты нам! Смирно! Эй, на бриге! – крикнул он в рупор. – Кто там? Мы «Трезубец», семидесятипушечный фрегат британского флота.

Через несколько мгновений до нас донесся голос, будто принадлежащий какому-то морскому духу.

– А мы шлюп британского флота «Обезьяна».

– Вот тебе на! – воскликнул капитан.

– Вот тебе на! – повторил весь экипаж, и все расхохотались.

Слава богу, никто не пострадал. Не прими капитан предосторожностей, мы принялись бы палить в своих, как они стреляли в нас, и вероятно, только при абордаже узнали бы друг друга, потому что стали бы кричать на одном языке.