Чтение онлайн

Через некоторое время мы собрались в обратный путь. Лорду Байрону хотелось пройти по берегу Скамандра до того места, где река впадает в море, а потому мы распорядились, чтобы лодка дожидалась нас у Янычарского мыса. В Бунар-баши мы остановились позавтракать, потом двинулись дальше и через час были на берегу пролива. Там лорду Байрону вздумалось повторить подвиг Леандра [27] , переплыв пролив Геллеспонт, который в этом месте около четырех миль шириной. Мы убеждали его не делать этого, но, что бы мы ни говорили, он не соглашался оставить свое намерение: Байрон отличался упрямством и временами упорствовал совершенно по-детски. Впрочем, это свойство было сущностью его гения. Говорили, что он плохой стихотворец, – и он стал великим поэтом, природа создала его калекой, – и он начал бороться с этим недостатком и прослыл одним из прекраснейших мужчин своего времени. Мы говорили, что он недавно позавтракал и что течение очень быстро, и он чуть было не бросился в воду тотчас. Заставить лорда Байрона переменить свое решение было сродни тому, что поднять гору и перенести ее из Европы в Азию.

Однако я упросил его, по крайней мере, подождать, пока придет шлюпка. В этом была двойная выгода: он успел бы отдохнуть и остыть, и к тому же я мог последовать за ним, и тогда затея его была бы не так опасна. Я нашел самое возвышенное место на берегу и оттуда сделал шлюпке знак, чтобы она приблизилась. Когда я вернулся, Байрон был уже раздет, минут через десять после этого он плыл по морю, а я на небольшом удалении от него – в шлюпке. Минут сорок все шло как нельзя лучше, и он, почти не уклоняясь от прямой линии, проплыл две трети пути, но тут начал подниматься по грудь из воды, и я догадался, что он устал. Я заметил ему это и хотел подойти ближе, но он показал мне знаком, что не нужно. Мы несколько отдалились, однако не теряли его из виду. Он проплыл еще некоторое расстояние, дыхание его делалось все тяжелее; я понемногу начал приближаться к пловцу. Затем члены его начали коченеть, и он уже подавался вперед только рывками; наконец, голова дважды погрузилась в воду, и на третий раз Байрон окликнул нас. Мы подали ему весло и втащили в шлюпку.

Тут вполне проявилась мрачность его характера: он приуныл, будто случилось большое несчастье или будто он стыдился поражения, и не произнес ни слова, пока мы его вытаскивали. Впрочем, Байрон не отказался от своего намерения, неудачу свою он, по справедливости, приписал быстроте течения и думал, что в другом месте, не столь узком, расстояние будет больше, но зато плыть легче. Было решено, что на следующий день мы отправимся в Абидос и наш гость повторит свою попытку в том самом месте, где столько раз переплывал Леандр. Мы вернулись на корабль.

На другой день мы сошли на берег на рассвете, взяли лошадей в деревушке Ренне-Кьой, оставили слева мельницы и хижины и ехали по азиатскому берегу. Хотя в Европе уже началась зима, здесь погода стояла чрезвычайно жаркая, и раскаленная пыль, которая казалась вихрем красного пепла, поднималась из-под копыт лошадей. Мы спешили к кипарисовой роще, прохладной и тенистой. Нам оставалось проехать шагов двести, как вдруг из леса появился отряд турецких всадников. Послышались голоса. Турки окликали нас, но никто их не понял и, следовательно, никто не отвечал. Мы переглядывались, не зная, что делать, лорд Байрон пустил лошадь в галоп и поскакал прямо к роще, будто хотел отбить ее у турок. Увидев это, те обнажили сабли и выхватили пистолеты. Лорд Байрон сделал то же, но наш проводник бросился вперед и остановил его лошадь, потом подбежал к туркам и объяснил им, что мы английские путешественники. Эти чудаки приняли нас за русских, потому что Турция тогда воевала с Россией. Им и в голову не пришло спросить себя, каким образом мы могли пробраться из России на азиатский берег Дарданелл!

Этот турецкий эскадрон являл собой весьма поэтичное зрелище. Люди, как дикие звери, казалось, чуяли кровь; густые усы их топорщились; вместо того чтобы стоять неподвижно, как принято в европейских армиях, они кружились на лошадях, распаляя самих себя, как лев рычит и бьет себя хвостом по бедрам. Куртки, обшитые золотом, красивые тюрбаны, арабские лошади – в живописности турецкий отряд превосходил прекраснейшие английские и французские полки. Во время остановки, когда мы еще не знали, чем все кончится, я взглянул на Байрона. Лицо его было бледным, а глаза сверкали. Ясно было, что волку Альбиона очень хотелось бы сцепиться с этими восточными тиграми. К счастью, вышло иначе. Проводник наш успокоил турецкого командира. Сабли погрузились в ножны, пистолеты за пояса, и грозные щетинистые усы улеглись. Нам показали знаками, что мы можем продолжать свой путь.

Лорду Байрону недаром хотелось отдохнуть в кипарисовой роще – там царила восхитительная прохлада, во многом благодаря ручейку, который вился по ней серебряной лентой. Мы уселись на берегу этой безымянной реки, которая горделиво впадала в море, как какой-нибудь Днепр или Дунай, и достали свою провизию: огромный пирог со вчерашней дичью и несколько бутылок лафита и шампанского. Лорд Байрон был чрезвычайно весел и любезен, рассказал о своих отношениях с Али-пашой и о странной дружбе с этим суровым правителем, наконец, предложил дать при случае написать рекомендательное письмо к нему, и я принял это предложение – я не думал, что письмо мне когда-нибудь понадобится, а просто хотел иметь автограф знаменитого поэта.

Позавтракав, мы снова пустились в путь и часа через два прибыли в бедную деревушку, которая была еще жива только благодаря своему мифологическому прошлому: оно иногда привлекало туда любопытных путешественников и отважных любовников. Здесь должна была состояться вторая попытка. В этот раз Экенгед решился отправиться вместе с Байроном. Мне тоже очень хотелось попробовать. От Абидоса до Сестоса не более полутора миль, а мне казалось, что столько-то я проплыву. Но мое дело было оставаться в шлюпке, чтобы охранять жизнь знаменитых соотечественников. Обязанность моя была слишком важна, и я не осмелился пренебречь ею.

Они оба плыли очень хорошо, и хотя Байрон был искуснее, однако поначалу казалось, что преимущество за Экенгедом. Дело в том, что нездоровая нога не позволяла поэту двигаться ровно, и он даже в стоячей воде не мог плыть прямо. Я по-прежнему держался от них на небольшом расстоянии, но потому ли, что Байрона подстрекал азарт, или потому, что течение выше Дарданелл не так быстро, как пониже их, только он доплыл за полтора часа, однако вышел на берег тремя милями ниже назначенного места. Экенгед успел восемью минутами раньше. Что касается нас, то подойти к суше значило бы нарушить турецкие законы, и потому мы держались на расстоянии ружейного выстрела от европейского берега.

Лорд Байрон до того измучился, что, добравшись до берега, повалился почти без чувств. Один бедный рыбак, который чинил свои сети и временами, не понимая намерений этих двух чудаков, недоверчиво на них посматривал, – увидев, что Байрон совершенно ослабел, предложил ему отдохнуть у себя в хижине. Я уже говорил, что поэт свободно объяснялся на греческом языке; он понял предложение рыбака и ответил, что охотно его принимает. Экенгед хотел остаться с ним, но Байрону показалось, что тогда приключение его утратит всю свою необычность, и он отказал товарищу. Я собрал его одежду, привязал к голове, бросился в воду и поплыл к нему, потом мы вернулись с Экенгедом, который также до того утомился, что с трудом доплыл до лодки, хотя она была в каких-нибудь трехстах шагах от берега. Байрон крикнул нам, чтобы о нем не беспокоились, если он на другой день не вернется.

Турок и не представлял, какого знатного гостя принимает в своей хижине, однако же оказывал ему все знаки внимания, предписываемые законом гостеприимства – единственным божеством, еще уважаемым на Востоке из всех шести тысяч олимпийских божеств. Рыбак и его жена так ухаживали за гостем, что он дней за пять совершенно оправился и вернулся на корабль в какой-то лодке, которая шла в ту сторону. На прощание хозяин дал ему большую лепешку, кусок сыра и бурдюк вина, заставил его взять еще несколько мелких монет и пожелал счастливого пути. Байрон принял все это, как священные дары гостеприимства, и только поблагодарил доброго турка. Но, прибыв на корабль, он тотчас отправил к нему своего верного Стефана, слугу, которого дал ему Али-паша, и послал рыбаку полный набор рыболовных снастей, охотничье ружье, пару пистолетов, шесть фунтов пороху и большой отрез шелковой материи для его жены. Все это было доставлено в тот же день, добрый турок не понимал, как можно делать такие богатые подарки за такое скудное угощение! Ему непременно хотелось поблагодарить своего великодушного гостя. На другой день он спустил свою лодку на воду, вышел в море, добрался почти до середины пролива, но тут сильный ветер опрокинул лодку, и бедняк, не умея плавать, утонул.

Мы узнали об этом на третий день. Несчастье рыбака чрезвычайно огорчило Байрона, он тотчас послал вдове его пятьдесят испанских пиастров и свой адрес в Лондоне, написанный по-гречески, и собирался на другой день к ней, но мы в тот же вечер получили султанский указ с позволением войти в Дарданеллы. Поскольку мы прождали его целую неделю, то капитану хотелось как можно скорее наверстать потерянное время. Мы тотчас подняли паруса и на третий день часу в четвертом пополудни бросили якорь у Серальского мыса.