Чтение онлайн

Подобно восточным лошадям, которые ходят только шагом или в галоп, турки не знают середины между полной безмятежностью и страшной вспыльчивостью. В этом случае они становятся настоящими демонами. Вино запретил им Магомет, зато они пьянеют при виде крови и, попробовав ее, становятся дикими зверьми, на которых уже не действуют ни уговоры, ни угрозы. Я не понимаю, каким образом наш толмач мог разобрать что-нибудь в этом потоке речей, гвалте звуков, яростных возгласов, которые неслись к нам, как бурный вихрь. В этой сцене было что-то фантастическое, и дело принимало серьезный оборот, так что все матросы вооружились, будто готовясь защищать корабль на случай абордажа. Между тем нападающие, заметив это, казалось, поостыли, и Борк, который тоже вышел на палубу, воспользовался затишьем и приказал нашему жиду спросить, чего они хотят. Моисей показал знаками, что он желает говорить, но тут крики начались снова, сабли и кинжалы заблистали, и поднялся шум еще сильнее прежнего.

– Возьмите его, бросьте в море, и дело с концом, – сказал Борк, указав на беглеца, который, обнажив свою бритую голову, сверкая глазами, преисполненными страха и гнева, уцепился за бизань-мачту и будто прирос к ней.

– Кто смеет распоряжаться на моем корабле? – раздался суровый голос, который, как обыкновенно во время бури или в бою, заглушил все прочие голоса.

Все мгновенно обернулись. Капитан стоял на юте, словно царя над всем происходящим. Никто не видел, как он туда взошел. Борк замолчал и побледнел. Турки, видно, тоже догадались по высокому росту, седым волосам и расшитому мундиру капитана, что это главный у христиан. Все они обратились к нему и закричали в один голос.

Капитан спросил жида, как сказать по-турецки «Молчать!», и, взяв рупор, произнес турецкое слово с такой силой, что оно громом загрохотало над толпой. В ту же минуту, будто по волшебству, шум утих, сабли и кинжалы исчезли, весла замерли. Моисей, став на люк, спросил, что сделал беглец. Все хором закричали:

– Он убийца! Смерть за смерть!

Моисей показал знаками, что хочет говорить, и толпа снова умолкла.

– Кого он убил? Как он убил?

В одной лодке поднялся молодой турок.

– Я сын того, кого он убил. Кровь, обагрившая его кафтан, – кровь моего отца. Этой кровью клянусь: я вырву у него из груди сердце и брошу на съедение собакам.

– Почему он убил твоего отца? – спросил Моисей.

– Из мести. Убил сначала брата моего, который был в доме, потом отца, который сидел на пороге. Подло убил их, беззащитных, когда меня не было. Он убил, и его надо убить!

– Ответь, – сказал капитан, – что, возможно, это правда, но в любом случае дело должен рассмотреть судья.

Как только Моисей перевел эти слова, крики послышались снова.

– Что нам судьи! – кричали турки. – У нас, если станешь ждать судей, так никогда толку не добьешься! Мы сами с ним разделаемся! Дайте нам его сюда! Выдайте убийцу! Убийцу! Убийцу!

– Мы отвезем убийцу в Константинополь и передадим судье.

– Нет, нет! – кричали турки. – Давайте его нам! Выдайте его, а не то валлах! Биллях! Таллах! Мы сами его возьмем! – И, снова обнажив сабли и кинжалы, они взревели: – Убьем гяуров!

– Трапы долой! – крикнул капитан в рупор. – Стреляй в первого, кто сунется!

Приказание тотчас было исполнено, и человек двадцать матросов с ружьями и карабинами влезли на марсы. Эти приготовления, смысл которых был очевиден, немного усмирили нападавших, и они отдалились от корабля футов на тридцать. В это время с лодок раздались два выстрела, но, к счастью, никого не ранили.

– Выстрелить из пушки холостым зарядом! – крикнул капитан. – Не уймутся – так потопить лодки две-три, а там что Бог даст!

За этим приказом последовало минутное молчание, потом весь корабль дрогнул от выстрела тридцатишестифунтовой пушки, облако дыма взлетело, обволокло реи, и поскольку не было ни малейшего ветерка, то оно медленно поднялось прямо к небу. Когда дым рассеялся, мы увидели, что лодки несутся к берегу, за исключением той, в которой был сын убитого. Он остался один и, казалось, своим ханджаром вызывал на бой весь экипаж.

– Тридцати матросам, вооружившись хорошенько, сесть в баркас и отвезти преступника судье, – велел капитан.

Баркас тотчас спустили на воду, туда посадили убийцу, тридцать матросов с заряженными ружьями сошли вслед за ним, двенадцать дюжих гребцов ударили веслами, и шлюпка быстро понеслась по волнам. При этом турецкие лодки снова собрались полукругом и следовали на расстоянии за убийцей, который был причиной всего этого шума.

Корабль встал боком, чтобы в случае нужды дать залп по берегу, но эта предосторожность была излишней. Турки держались на почтительном расстоянии от нашей шлюпки, солдаты спокойно вышли на берег и повели преступника к кади [35] . Турки тоже пристали к берегу, оставив свои лодки на произвол судьбы, и побежали в те же ворота, в которые вошли моряки. Минут через десять мы увидели, что наши спокойно и в безупречном порядке идут назад, к баркасу. Виновный был передан в руки правосудия. В этом случае, как и всегда, когда требовались здравый смысл и непоколебимое мужество, Стенбау сделал именно то, что следовало.

Еще некоторое время встревоженные турки бродили по берегу, словно угрожая нам, но мало-помалу мрак вокруг них сгустился, крики стали все менее шумными. Вскоре обширная водная гладь, которую еще недавно оглашали угрожающие возгласы, погрузилась в глубокое безмолвие. Мы выждали еще с час, потом, опасаясь тайного нападения, капитан приказал пустить ракету. Огненная змейка взвилась к небу, ракета разорвалась в воздухе, озарила на минуту своими бесчисленными звездочками весь Константинополь, и мы увидели, что по берегу бродит лишь стая собак в поисках пищи.

На другой день посол пригласил капитана и всех офицеров «Трезубца» сопровождать султана в мечеть, куда он ехал благодарить Аллаха за то, что тот внушил Наполеону мысль снова объявить войну России; по возвращении из мечети мы должны были обедать в серале и затем представиться повелителю правоверных. Вместе с этим известием привезли письмо Байрону. Эдер уведомлял поэта, что домик для него нанят и он может переехать туда, когда ему будет угодно. Поэт собрался и в тот же день съехал с корабля вместе с Гобгаузом, Экенгедом и двумя слугами-греками. Капитан позволил мне проводить их при условии, что я вернусь к девяти часам вечера.

Новым жилищем лорда Байрона оказался прелестный дом, убранный совершенно по-турецки; он стоял посреди прекрасного сада, засаженного кипарисами, чинарами и сикоморами, просторные цветники пестрели розами, которые в этом благословенном климате цветут круглый год. Внутри находились роскошные ковры, софы и несколько шкафов, или, лучше сказать, сундуков, украшенных перламутром и слоновой костью и расписанных яркими красками. Эдер предусмотрительно велел принести англичанам три кровати, решив, что Байрон, как он ни любит восточную жизнь, все-таки не станет, подобно туркам, спать в одежде на софе. Однако это чрезвычайно не понравилось Байрону, и, несмотря на протесты своих товарищей, он тотчас отослал все три кровати назад, в посольство.