Чтение онлайн

Ступив на палубу, мы увидели, что лейтенант Борк в полном облачении стоит перед всем корпусом офицеров, которые были собраны будто на военный совет. За такой проступок, какой мы совершили, мичманов наказывают обыкновенно арестом, а матросов несколькими ударами плетью, поэтому мы и представить себе не могли, что вся эта церемония устроена для нас. Но мы догадывались, что Борк хочет выставить нас дезертирами. Как только мы взошли на палубу, он сложил руки на груди, посмотрел на нас взглядом, в котором читалось стремление кого-нибудь наказать, и спросил:

– Откуда вы?

– Мы были на берегу, лейтенант, – ответил я.

– С чьего позволения?

– Вы знаете, что я был с капитаном.

– Знаю, но все другие вернулись в десять часов, а вы нет.

– Мы вернулись в двенадцать, но нас не пустили.

– А разве кого-нибудь пускают на военный корабль в полночь?

– Я знаю, что в такое время не возвращаются, но есть обстоятельства, которые могут задержать против воли. Я был с капитаном, разлучился с ним случайно и только ему обязан во всем отчитаться. Кроме капитана, никто не может вмешиваться в это дело.

Борк с досадой увидел, что ему не удалось поддеть меня. Он отпустил офицеров и принялся расхаживать по палубе, искоса поглядывая на меня. Я много сносил от Борка и не знаю, отчего эти взгляды так меня взбесили, но я подошел к нему и попросил объяснить мне причину столь оскорбительного поведения. Слово за слово, у нас произошла страшная ссора. Борк до того разгорячился, что совершенно вышел из себя и назвал меня «дрянным мальчишкой, которого он, если бы был моим отцом, велел бы высечь розгами».

Что я в эту минуту почувствовал, описать невозможно. Кровь бросилась мне в голову. Я прибежал в каюту, схватился обеими руками за волосы, кинулся ничком на пол и лежал так неподвижно, не подавая никаких признаков жизни, кроме какого-то хрипения, выходившего из груди. Потом – не знаю, сколько прошло времени, – я медленно поднялся и улыбнулся.

Мысль о мщении до такой степени занимала меня целый день, что я слег в постель и не притрагивался к пище. Между тем я казался спокойным, и матрос, который принес мне завтрак на другое утро, конечно, не догадался, что со мной происходит. Чтобы не вызывать у него подозрений, я начал есть при нем и спросил, вернулся ли капитан. Матрос ответил, что капитан приехал еще накануне, что мне и Джеймсу объявлен месячный арест за несвоевременное возвращение на судно, что презрительный отзыв лейтенанта обо мне возбудил негодование во всех офицерах и они, чтобы отплатить ему, «наложили на него карантин». Это меня обрадовало, как свидетельство того, что весь экипаж одного со мной мнения о поступках Борка. И я еще больше утвердился в своем намерении.

Теперь я должен объяснить тем из моих читателей, которые не знакомы с жизнью английского морского флота, что значит «наложить на кого-нибудь карантин». Когда кто-нибудь из офицеров несправедливо обидит своего товарища или совершит неблагородный поступок, остальные устраивают нечто вроде совета и объявляют, что этот офицер будет столько-то времени в карантине. Но такое решение должно быть принято единогласно, потому что соблюдать его придется абсолютно всем.

Вот в чем состоит наказание. Когда на офицера накладывают карантин, он становится отверженным, как прокаженный. Никто не подходит к нему иначе как по долгу службы; если он спрашивает, ему отвечают как можно короче; если он протягивает руку, ему руки не подают; если он предлагает сигару, никто не берет; если он идет на носовую часть, офицеры переходят на корму. За обедом никто ему ничего не подает, хотя соседей его потчуют, как никогда; он должен или просить, чтобы ему подали, или сам взять. Жизнь на море и без того не слишком разнообразна, и потому подобное наказание – настоящая мука, с ума можно сойти. Зато наказанный обычно покоряется и исправляется. Тогда он снова становится для всех хорошим товарищем и перестает быть изгоем. Но если он упрямится, карантин не прекращается.

Судя по характеру Борка, можно было предвидеть, что он никогда не переменится. Притом эта мера особенно не отразилась на его образе жизни. Он всегда был один, а теперь стал просто еще мрачнее и строже прежнего.

Что касается меня, то одиночество только укрепляло меня в моем намерении. Порой, при воспоминании об обиде, нанесенной мне лейтенантом, сердце мое сжималось, и кровь ударяла в голову; бывали, однако же, и такие минуты, когда решимость моя ослабевала, и я старался оправдать в собственных глазах его наглое поведение. Но однажды Патрик, принесший еду, сообщил мне по секрету, что Борк произнес на палубе перед офицерами новые оскорбления и угрозы в мой адрес, пообещав, пока он будет жив, притеснять этого «дрянного мальчишку Девиса». Дело решенное: нам с Борком нельзя было оставаться на одном судне. Я должен был выбрать одно из двух: или совсем оставить службу, или просить о переводе. Второе было сложнее осуществить, да это и не привело бы ни к чему. Отомстить Борку я мог только как частное лицо, на свободе.

Я тотчас начал готовиться к своему предприятию. Я пересчитал имевшиеся средства: у меня было около пятисот фунтов наличными деньгами и векселями – больше чем нужно, чтобы безбедно прожить два года. Я написал родителям длинное письмо, в котором говорил о своих чувствах и рассказал обо всем, что случилось со мной, с тех пор как я поступил на «Трезубец». Письмо оканчивалось тем, что я решил вызвать Борка на дуэль. Мне стало как-то легче, когда я окончил эти приготовления: мне казалось, что мщение мое уже началось и оставить эту затею невозможно. Вызвать Борка на дуэль на корабле было бы безрассудством, и я составил свой план иначе.

Борк ездил иногда к послу по делам капитана и по своим собственным. Людей он не очень любил, о природе и не думал и потому всегда выбирал самую короткую дорогу. Она шла через одно из самых больших и красивых константинопольских кладбищ. Чтобы никого не компрометировать, я решил дождаться его там один и непременно заставить со мной драться, на чем он захочет: у нас обоих были шпаги, а сверх того я хотел взять с собой пару пистолетов.

Между тем пришла очередь Боба прислуживать мне. Как только он вошел, я бросился к нему и спросил о Моисее. Жид несколько раз побывал на корабле и хотел меня видеть, но ему говорили, что я под арестом и ко мне не пускают. Я понимал, как он должен был беспокоиться, потому что не получил букет, который Василика обещала ему за труды. Я велел Бобу передать Моисею, что я сам принесу ему этот букет, как только выйду из-под ареста, что мне тоже нужны его услуги и я за них щедро заплачу.

День моего освобождения приближался, и я приготовил все, чтобы при первом же удобном случае выполнить свое намерение. Наконец, ровно через месяц, час в час, арест окончился. Прежде всего я пошел к капитану. Он был так же добр и ласков со мной, как и прежде, побранил меня за то, что я не попросил позволения, в котором он, конечно, мне не отказал бы, и подробно расспросил о моем приключении с молодой гречанкой, о великодушном поступке Джеймса и Боба, о возвращении нашем на корабль и стычке, которая была у меня с лейтенантом. Я все рассказал с величайшей откровенностью, потому что глубоко уважал Стенбау, к тому же он был другом моего отца.

При смене вечерней вахты Борк вышел на палубу, и я увидел его впервые после нашей ссоры. В сердце моем закипели все худшие чувства, которые он во мне возбудил. Мне казалось, что самой блаженной минутой в моей жизни будет та, когда я отомщу ему. На другой день Борк объявил капитану, что ему нужно побывать в посольстве и что он вернется после вечерней вахты. Эта весть должна была меня обрадовать, а между тем сердце мое замерло, когда я ее услышал. Дело в том, что, каким бы твердым ни было намерение человека, когда речь идет обо всей его дальнейшей жизни, всегда происходит борьба между разумом и страстями. Конечно, мне выгоднее было бы проглотить обиду и продолжить карьеру, которая при обширных связях моего отца и при помощи мистера Стенбау могла бы привести меня к высшим чинам на флоте. Но страсти мои противоречили моим выгодам.

Весь день я провел в размышлениях, но мое намерение осталось незыблемым. Я спал мало, однако ночь провел довольно спокойно. Утром я пошел к капитану проситься на берег. Мне надо было нанести два визита: один – жиду Моисею, а другой – лорду Байрону. Первому я отдал букет Василики и прибавил к этому двадцать пять гиней, потом дал ему еще столько же, чтобы он узнал, нет ли на рейде какого-нибудь корабля, который шел бы в Архипелаг [39] , Малую Азию или в Египет, и чтобы в таком случае взял место для пассажира, какому бы государству этот корабль ни принадлежал. Моисей обещал мне сделать это в тот же вечер; оно, впрочем, было и несложно, потому что каждый день какой-нибудь корабль отплывал в Дарданеллы. Кроме того, я велел Моисею купить мне греческий костюм.