Чтение онлайн

Я уже говорил, что Борк дрался на шпагах превосходно, но благодаря настояниям отца и Тома меня тоже хорошо научили этому искусству. Для Борка это была новость, и он опять оробел. Он был сильнее меня, но я проворнее, и, пользуясь его робостью, я начал наступать. Он сделал шаг назад, чем в некотором роде уже признал себя побежденным. Раза два или три я коснулся острием его груди и порвал мундир. Борк сделал еще шаг назад, но, надо сказать правду, по всем правилам боя, будто мы дрались на рапирах. Отступая, он сошел с прямой линии, а в трех шагах за ним стоял памятник. Я стал теснить его все больше, но он задел меня шпагой по лицу, полилась кровь. «Вы ранены», – сказал он. Я улыбнулся и сделал шаг вперед, снова заставив его отступить. Я не давал ему вздохнуть, шпага моя так и вертелась у его груди, и он вынужден был отскочить, чтобы увернуться. Этого-то мне и хотелось: он дошел уже до самого памятника, дальше отступать было невозможно.

Тут-то и завязался настоящий поединок, до тех пор мы будто упражнялись. Раз или два я почувствовал холод железа, дважды я попал. Но ни один из нас не проронил ни слова. Наконец, сделав мощный выпад, я почувствовал, что шпага моя наткнулась на что-то твердое. Борк вскрикнул. Оказалось, что я пронзил его насквозь, кончик моей шпаги загнулся, ударившись в мраморный памятник, и я не мог уже ее вытащить. Шпага осталась в ране, я отскочил, но напрасно. Борк был уже не в состоянии мне ответить. Он хотел было шагнуть вперед, но ослабел, шпага выпала у него из рук, и он упал, вскрикнув еще раз.

Признаюсь, в эту минуту вся моя злоба испарилась. Меня охватила жалость. Я бросился к нему. Чтобы помочь Борку, нужно было прежде всего выдернуть из его тела шпагу; я потянул ее, но вырвать не мог, хотя и он тоже тащил ее обеими руками. Это последнее усилие было смертельно, он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но вместо этого кровь хлынула ручьем, глаза его закатились, он дважды содрогнулся, потом вытянулся на земле, захрипел и умер.

Видя, что ему уже ничем не поможешь, я задумался о себе. За время поединка совсем стемнело. Я подобрал свои пистолеты, которыми очень дорожил, потом выбрался с кладбища и пошел к дому Моисея. Он сделал все, как договаривались, и ждал меня: отыскал неаполитанский корабль, который шел на Мальту, в Палермо и Ливорно и должен был сняться с якоря на рассвете. Моисей позаботился о месте для меня и сказал, что я прибуду ночью. Что касается одежды, то он и эту часть моего поручения исполнил в лучшем виде: приготовил мне великолепный греческий наряд и еще один костюм, попроще. Я тотчас переоделся, одежда была будто сшита по мне. За оба наряда, саблю и ятаган Моисею причиталось восемьдесят гиней, я прибавил ему еще пятьдесят за труды, потом попросил переправить меня на корабль. Все было готово: ювелир уже нанял лодку и велел ей быть в одиннадцать часов напротив Галатской башни.

В ожидании назначенного часа я прибавил несколько строк в письме к отцу: рассказал ему о дуэли и попросил открыть мне кредит в Смирне. Так как я намерен был остаться на Востоке, Смирна по своему местоположению и разношерстному населению, с которым я спокойно мог смешаться, подходила мне больше всего. Я написал также лорду Байрону: поблагодарил его за дружеское расположение и просил похлопотать за меня в Адмиралтействе, если ему случится быть в Англии. Он знал Борка. Я отдал Моисею письма к лорду Байрону, к капитану Стенбау и к отцу, велел отвезти их утром на корабль и сказать, где лежит тело Борка. Потом мы закутались в плащи и пошли к Галатской башне.

Лодка была на месте, и мы тотчас отправились в путь, потому что неаполитанский корабль, на котором меня ждали, стоял в Халкедонском порту, и потому нам следовало пересечь канал. К счастью, матросы наши были славными гребцами, и мы разом прошли Золотой Рог и обогнули Серальский мыс.

Ночь была светлая, а море спокойное. Посреди пролива стоял «Трезубец» – мачты, штаги [40] , даже канаты его были видны в свете луны. Сердце у меня сжалось. Этот прекрасный корабль стал вторым моим домом, после отца и матери я больше всего любил команду «Трезубца». Там я оставил капитана Стенбау, доброго почтенного старика, которого уважал, как отца; Джеймса, чья искренняя и благородная дружба ко мне была неизменна; Боба, настоящего матроса, с нежным сердцем под суровой внешностью; я тосковал даже по самому кораблю. Мои товарищи и не подозревали, что я, покидая их навсегда, проплываю так близко от них. Это была одна из самых горьких минут в моей жизни. Я жалел о содеянном и понимал, что одним ударом перевернул всю свою жизнь и променял надежное будущее на полную неизвестность. Кто знает, что меня ожидает!

Между тем мы прошли мимо «Трезубца» и в свете маяка начинали различать суда, стоявшие на якоре в Халкедонском порту. Моисей указал мне корабль, на который я направлялся; по мере приближения я невольно оценивал его глазами моряка. Неаполитанское судно, конечно, не шло ни в какое сравнение с «Трезубцем» – одним из прекраснейших кораблей английского флота. Впрочем, оно было довольно удобно, быстроходно и вместительно. Трюмная часть была просторной, а мачты, как и у всех судов, предназначенных для плавания в Архипелаге, довольно низкими – для того, чтобы судно могло прятаться за скалами и островами от пиратов, которых тогда было множество в Эгейском море. Эта предосторожность могла сослужить хорошую службу ночью, неподалеку от земли, но, вероятно, оказалась бы погибельной, если бы судну понадобилось уйти от корсаров в открытом море. Все эти мысли пришли мне в голову, как моряку, который, еще не ступив на корабль, знает все его хорошие и плохие качества. Поэтому, прибыв на «Прекрасную левантинку», я уже хорошо ее знал, оставалось познакомиться с экипажем.

Как Моисей и говорил, меня ждали. Часовой окликнул меня по-итальянски, я ответил «пассажир», и мне тотчас бросили веревочный трап. Что касается моего багажа, то его перенести было нетрудно: у меня, как у греческого философа, все было с собой. Я расплатился с гребцами, простился с Моисеем, который служил мне, правда, за деньги, но по крайней мере верно, что не всегда случается, и с проворством моряка взошел на палубу. У борта меня ждал матрос, который тотчас проводил меня в каюту.

Немудрено, что после приключений минувшего дня я спал плохо; лег я в три часа, а с рассветом был уже на палубе. Шла подготовка к отплытию, капитан отдавал приказания.

Капитан был уроженцем Салерно, и при первых его приказах я вспомнил, что Салерно больше славится своим университетом, чем морским училищем. Что касается экипажа, то он состоял из калабрийцев и сицилийцев. Так как «Прекрасная левантинка» предназначалась собственно для торговых перевозок в Архипелаге, то она имела вид полуторговый-полувоенный. Деталями военного оснащения корабля были два камнемета и длинная восьмифунтовая пушка на колесах, которую можно было перевозить с кормы на нос, с правого борта на левый. Впрочем, взойдя на палубу, я взглянул случайно на арсенал и нашел его в довольно хорошем состоянии: в нем было около сорока ружей, штук двадцать мушкетонов, сабель и абордажных топоров – достаточно, чтобы вооружить весь экипаж.

Часа за два до рассвета подул довольно свежий восточный ветер, очень благоприятный для нас. Все матросы собрались для поднятия якоря, пассажиры тоже вышли на палубу. Это были большей частью мелкие греческие и мальтийские торговцы.

Матросы исполнили приказ капитана с усердием, которое меня порадовало: по одному маневру можно судить, каков экипаж, по одной команде – каков капитан. Время показало, что я с первого взгляда дал правильную оценку и тому и другому. Ветер стал крепчать, марсели [41] были распущены, и все подготовлено, чтобы повернуть корабль носом к морю. Но, когда судно подошло к самому якорю, сопротивление шпиля сделалось так сильно, что матросы, вращавшие его, не только не могли продвигаться вперед, но и вынуждены были держаться изо всех сил, чтобы не податься назад. Однако дружным усилием они вырвали якорь из дна и подняли над водой. Я думал, что его тотчас поставят на место и закрепят, но, видно, капитан торопился начать какую-то другую работу, потому что он велел только зацепить якорь кат-гаком [42] . Я хотел было сказать, чтобы он прежде всего велел закончить эту работу, но, вспомнив, что я тут простой пассажир, сдержался и только пожал плечами.

В эту минуту кто-то заговорил со мной по-гречески, я обернулся и увидел юношу лет двадцати или двадцати двух; он был красив, как античная статуя, но глаза его лихорадочно блестели, и он кутался в плащ, хотя солнце, которое уже взошло, сильно пекло.

– Извините, – ответил я по-итальянски, – я не знаю греческого языка. Не говорите ли вы по-французски, по-английски или по-итальянски?

– А, виноват, – отозвался он, – я по платью принял вас за земляка.

– Увы, я не грек, – улыбнулся я, – я англичанин, путешествую ради удовольствия и ношу греческое платье, потому что оно удобнее и красивее нашей западной одежды. Я не понял, что вы мне говорили, но догадываюсь, что вы о чем-то спрашивали; я готов вам ответить.

– Я действительно задавал вам вопрос. Мы, дети Архипелага, с малых лет привыкли перебираться с одного острова на другой и поневоле знакомы с морем, потому плохо исполненный маневр никогда не ускользает от нашего внимания. Я заметил, что и вы тоже недовольны капитаном, и спросил, не моряк ли вы; хотел попросить вас объяснить, в чем именно состоит ошибка.

– Дело вот в чем: поскольку корабль уже пошел, то якорь надо бы поставить на место и закрепить, а капитан велел лишь зацепить его кат-гаком, он должен бы велеть по крайней мере вынуть вымбовки [43] . Если кат-гак обломится, то якорь упадет в море, шпиль начнет вертеться в обратную сторону, и вымбовки полетят нам на ноги.