Чтение онлайн

– А ты? – спросил он.

– Что – я?

– Поедешь со мной?

– Я не просился.

Апостоли печально улыбнулся, и я поспешил прибавить:

– Я не просился только потому, что он, без всякого сомнения, не отпустит меня.

– Ты попросись сначала, а там мы решим, что нам делать.

Я пошел к пирату. Тот сказал мне, что я дал слово не покидать Фортуната, пока он не выздоровеет, а раз он еще лежит в постели, меня никак нельзя отпустить. Я сообщил это Апостоли. Он взял меня за руки, усадил подле себя у входа в палатку и сказал:

– Послушай, любезный друг, если бы я мог, прощаясь с матерью, оставить ей вместо себя сына, а сестре оставить брата, я был бы уверен, что они утешатся, потому что будут вознаграждены за потерю. Тогда я поехал бы. Но раз это невозможно, то лучше избавить их от горя смотреть на умирающего. Я видел, Джон, как умирал мой отец, и знаю, каково сидеть у постели больного и ждать со дня на день, с часу на час выздоровления, которое все не наступает, или смерти, которая не приходит. Расставание с жизнью ужаснее для того, кто на это смотрит, чем для самого умирающего. Горе матери и сестры и меня лишило бы твердости. Там я умер бы, окропленный слезами матери, здесь я умру, утешаясь Божьей улыбкой. Я даже думал, – прибавил он, – скрыть от нее свою смерть: пусть бы она думала, что я путешествую… Я оставил бы тебе несколько писем, и ты пересылал бы их ей время от времени, будто я еще жив. Матушка – женщина старая и больная, быть может, она бы так и прожила в счастливом неведении до самой своей смерти, и тогда только, на смертном одре, она узнала бы, что ей предстоит не разлучиться, а соединиться со мной. Но я отбросил эту мысль – мертвому не пристало лгать.

Я обнял его.

– Но скажи, ради бога, Апостоли, откуда у тебя такие мрачные мысли? Ты молод, живешь в прекраснейшем климате, где воздух тепл и приятен, природа прекрасна. Твоя болезнь была бы смертельна у нас, на Западе, а здесь она совсем не опасна. Мы должны думать не о смерти, а о выздоровлении. Когда ты поправишься, мы поедем к твоей матушке, и у нее вместо одного сына будет два.

– Спасибо, любезный друг, – сказал юноша с кроткой улыбкой, – но ты напрасно стараешься меня обмануть. Ты говоришь, что я молод, – он попробовал встать и, обессиленный, упал, – ты видишь! Я слаб, как старик! Ты говоришь, что воздух здесь приятен, природа прекрасна, но этот приятный воздух жжет мне грудь, а природу я вижу с каждым днем все хуже… Перед глазами у меня, любезный друг, будто пелена какая-то стоит. Окружающие предметы теряют постепенно свой цвет и форму. Так послушай, любезный Джон, и обещай, что в точности исполнишь мою последнюю волю.

Я кивнул, потому что не мог говорить от слез.

– Когда я умру, остриги мне волосы и сними с руки это кольцо. Волосы передай матушке, кольцо – сестре. Ты должен объявить им о моей смерти, ты сделаешь это осторожнее, чем кто-либо другой. Войди к ним в дом, как древние вестники, с веткой железняка [48] в руке, и поскольку к тому времени у них уже давно не будет обо мне никаких известий, то они поймут, что я умер.

– Я сделаю все, что ты хочешь, – ответил я, – но, ради бога, не мучь меня такими мрачными мыслями.

Я встал и хотел уйти из боязни, что разрыдаюсь.

– Не уходи же, – сказал Апостоли, – и не печалься так. Ты знаешь, что мы умираем для новой жизни. Мы, греки, всегда были и будем людьми верующими. И право, брат, тот, кто умирает, веруя, счастливее того, кто живет без веры!

– Это ко мне не относится, Апостоли, наши религии отличаются друг от друга некоторыми догматами… Но я воспитан набожной матерью, с которой, к несчастью, разлучен, вероятно, навеки. Я так же, как и ты, верую и надеюсь.

– Ну так послушай же, – сказал Апостоли, – мне хотелось бы поговорить со священником. Позови ко мне Константина: мне нужно попросить его об этом и еще кое о чем.

– О чем же ты хочешь его просить? Мне будет обидно, если ты станешь просить другого о чем-нибудь таком, что я сам мог бы для тебя сделать.

– Я хочу попросить его, чтобы он освободил пленных матросов и пассажиров в день моей смерти, чтобы они и все, кто их любит, благословляли этот день и молились за меня, как за своего избавителя.

– И ты воображаешь, что он на это согласится?

– Помоги мне только вернуться в палатку, Джон, потому что мне холодно, и приведи его.

Я уложил Апостоли в постель и привел к нему Константина. Они проговорили с полчаса на греческом языке, которого я не понимал, но по выражению голоса Константина я догадался, что пират соглашается на все, о чем просит его Апостоли. Только на одно он, казалось, все никак не решался; наконец, он сказал несколько слов с умоляющим видом, и Апостоли перестал настаивать.

– Ну что? – спросил я, когда Константин ушел.

– Завтра мне приведут священника, в день моей смерти все пленные будут освобождены, только тебя, Джон, он именем моей матери просил оставить у него, пока Фортунат не поправится. Извини, он просил именем моей матери, и я не в силах был отказать. Я дал ему обещание за тебя, что ты поедешь с ним на остров Кеос.

– Я исполню это обещание, Апостоли. Изгнаннику все равно где жить. Только скажи, ради бога, как он согласился на такую жертву?

– Мы оба принадлежим к обществу гетеристов, основанному ради возрождения Греции, – ответил Апостоли, – и по нашим правилам каждый член общества обязан исполнять все, о чем другой просит на смертном одре… Я попросил его освободить пленников, и он согласился…

– О, ты несравненно выше своих предков! – воскликнул я. – Древний грек потребовал бы гекатомбы [49] , а ты просишь всепрощения. Ты хочешь, чтобы о тебе не только плакали, но и благословляли тебя.

Апостоли улыбнулся. Потом, заметив, что он молится, я ушел, чтобы не мешать. Через некоторое время я вернулся. Апостоли спал вполне умиротворенно, но спустя полчаса у него начался сильный кашель, а потом открылось страшное кровотечение. Во время этого ужасного приступа бедный юноша несколько раз лишался чувств.

Рано утром привезли греческого священника, за которым посылали на остров Самос, это была минута чистой радости для Апостоли. Я хотел оставить их одних, но он сказал:

– Не уходи, Джон, нам уже недолго осталось быть вместе.

Потом он пересказал священнику всю свою жизнь, невинную и бесхитростною, как жизнь младенца. Священник был глубоко тронут и, указывая мне одной рукой на умирающего Апостоли, другой на пиратов, которые иногда заглядывали в палатку, заметил:

– Вот те, кто уходит, а вот те, кто остается.

– Пути Господни неисповедимы, отец, – сказал Апостоли. – Я слаб, и он призывает меня к себе, чтобы молиться, а сильных оставляет здесь, чтобы сражаться. Вы станете молиться за меня, отец, когда я умру, а я буду молиться за нашу родину.