Чтение онлайн

– Будь спокоен, сын мой, – сказал почтенный священник, – я уверен, что у престола Божьего ты принесешь больше пользы родине, чем здесь.

– Тогда я рад умереть, отец! – воскликнул Апостоли с восторгом. – Я благословляю смерть, если она может принести пользу моему отечеству!

– О, дай бог! – сказал Константин, входя в палатку и опускаясь на колени у постели больного.

Священник причастил его. Я и сам поверил в близкое возрождение Греции, увидев, как молодого человека, старого священника и атамана морских разбойников объединяют таинственные узы – любовь и надежда, которые умирающий завещает живым во имя Бога и родины.

Причастившись, Апостоли стал спокойнее и, как только священник ушел, попросил, чтобы мы отнесли его к выходу из палатки. Мы с Константином выполнили эту просьбу. Он тотчас воскликнул, что теперь пелена спала с его глаз и что он видит и небо, и море Самосское, и даже берег, который нам самим казался легким облаком под первыми лучами восходящего солнца. В глазах его светилась такая радость, лицо озарилось таким блаженством, что я даже перестал верить, что он умирает, и ожидал чуда. Душа его укрепилась светлой благодатной надеждой. Я сел рядом, и он стал говорить мне о своей матери, о сестре, но не так, как прежде, а как путешественник, который долго отсутствовал и возвращается домой в твердой уверенности, что все родные ждут его на пороге.

Так прошел день, и наступил вечер – один из тех прекрасных вечеров благословенного Востока, когда ветер приносит ароматы бесчисленных цветов, прекрасные розовые облака отражаются в море и солнце, улыбаясь, покидает землю.

Апостоли теперь молчал и, казалось, был погружен в восторженное созерцание природы. Целый день он следил за солнцем и вечером попросил, чтобы я повернул его лицом к западу. Когда огненный шар дошел уже до гор Андроса, Апостоли будто взбодрился, приподнялся и стал провожать его взглядом; наконец, когда солнце совсем скрылось, он протянул к нему руки, сказал «прощай», и голова его опустилась мне на плечо.

Апостоли умер – умер без агонии, без страданий, умер, как пламя, которое гаснет, как звук, который исчезает в воздухе, как благоухание, которое воспаряет к небу. Я исполнил его желание: остриг ему волосы и снял с руки кольцо. Я просидел возле него всю ночь. Утром привезли с острова Самоса двух женщин, они омыли его тело и натерли благовониями, надели на голову венок из цветов, а на грудь положили белую лилию. Потом я пошел с двумя пиратами на вершину холма вырыть могилу в том месте, которое Апостоли сам выбрал, воткнув в землю ветку олеандра.

Весь день пираты перевозили на свою фелуку товары, находившиеся на «Прекрасной левантинке». Вечером старый священник опять приехал, стал возле усопшего на колени и начал молиться. Когда пленных подвели к палатке, они увидели мертвого Апостоли и заплакали, потому что все любили его, как брата.

По окончании отпевания тело положили в гроб, и четыре пирата подняли его на плечи. Священник пошел вперед, за ним шли два мальчика со свечами, потом несли гроб. Позади шли самосские женщины с кутьей [50] , в середине которой была белая марципановая фигурка в виде горлицы. У могилы блюдо поставили на тело, священник прочитал литию [51] , потом гроб закрыли и начали заколачивать, а кутью подали нам, чтобы мы помянули покойника. Потом я услышал, как стукнула о гроб первая горсть земли, брошенная в могилу, за ней последовали другие, отдаваясь глуше и глуше. Наконец, когда могилу зарыли, Константин протянул руку и обратился к пленным:

– Ваш усопший брат просил возвратить вам свободу. Возьмите свой корабль, море для вас открыто, ветер поднимается. Ступайте!.. Вы свободны.

Это было прекрасное надгробное слово славному Апостоли.

Все начали готовиться к отплытию. Пассажиры, радуясь, что отделались так легко, и шкипер, получив назад свое судно, не могли надивиться такому неслыханному великодушию пирата. Признаюсь, я сам стал смотреть на этого человека другими глазами. Фортунат не мог присутствовать на похоронах и потому велел посадить себя у палатки, чтобы по крайней мере видеть церемонию издали. Я подошел и со слезами на глазах подал ему руку.

– Да, да, – сказал он, – Апостоли был достойным сыном Греции, зато вы видите, что мы в точности исполнили первое обещание, которое он взял с нас, а когда придет пора исполнить и второе, будьте уверены, что мы так же свято сдержим свое слово.

Качка была уже не опасна для Фортуната, потому что рана его начинала заживать; в тот же вечер его перенесли на фелуку, я последовал за ним, чтобы в точности исполнить обещание того, кого мы оставили на острове. В последних лучах заходящего солнца оба судна вышли из порта и, повернув в противоположные стороны, удалились от Никарии. Ветер был свежий, притом мы шли еще и на веслах, и потому остров Никария скоро скрылся из виду.

Проснувшись на другой день, мы увидели, что идем по Эгейскому морю к группе Цикладских островов. Под вечер мы были уже в проливе, отделяющем Тено от Микони, и вскоре бросили якорь в порту островка мили в три длиной и около мили шириной. Константин сказал, что мы простоим тут всего лишь одну ночь, и предложил поехать с некоторыми из его людей на берег – посмотреть, как ловят перепелок сетями. Узнав, что этот остров, который называется нынче Ортигией, есть древний Делос, я отправился исследовать его и за час обошел. Остров оказался необитаем: ничего, кроме руин, я на нем не обнаружил.

Когда я вернулся, Константин и Фортунат пригласили меня поужинать с ними. Мы впервые сидели за одним столом. Они постарались придать этому ужину некоторую торжественность. Впрочем, с тех пор как я принялся лечить Фортуната, обходились со мной очень хорошо. В тот вечер они были еще ласковее со мной, чем обычно. После ужина, когда слуги во второй раз поднесли в серебряном кубке самосское вино, подали зажженные трубки и ушли, я спросил, чем вызвана их необычная благожелательность. Они переглянулись, улыбаясь.

– Мы ждали этого вопроса, – сказал Константин. – Ты находишь это странным, потому что судишь о нас так, как судил бы любой другой на твоем месте, обижаться нам нечего.

И он рассказал мне свою историю – историю человека с гордым характером, который, став жертвой несправедливости, платил людям злом за зло. Константин был майнотом [52] , предки его принадлежали к числу тайгетских [53] «волков», которых турки не могли ни сделать ручными, ни изгнать из гор и наконец, оставили в покое. Димитрий, отец Константина, влюбился в одну молодую гречанку, родители которой переехали в Константинополь. Он последовал за ними, женился и поселился в Пере – европейской части Константинополя. Он жил там со своими детьми в богатстве и благополучии, как вдруг в соседнем доме, принадлежавшем одному турку, вспыхнул пожар. Распространились обыкновенные в этих случаях слухи: стали говорить, будто дом подожгли греки, и турецкая чернь, радуясь предлогу, нахлынула ночью в этот квартал и разграбила дома греков. Фортунат и Константин защищались некоторое время, но, видя, что Димитрий пал, они с родственниками взяли сколько могли золота, покинули свой дом и товары и ушли через черный ход. Им удалось добраться до Мраморного моря, потом до Архипелага, и они сделались пиратами. С тех пор они разъезжали по морю, так же грабили и жгли корабли, как их дома и товары были сожжены и разграблены, и в отмщение за смерть Димитрия умерщвляли всех турок, которые попадались им под руку.

– Ты, конечно, понимаешь наше беспокойство, – заговорил Фортунат, когда его отец окончил рассказ. – Ранив меня, ты сам, как Ахилл, вылечил мою рану. Ты нам теперь брат, но мы для тебя по-прежнему пираты, разбойники. Нам нечего бояться своих земляков-греков: в душе они все желают нам добра; нечего бояться и турок: их корабли никогда не нагонят наши фелуки, а в нашей крепости они нас атаковать не посмеют. Но ты, Джон, принадлежишь к народу могущественному, у ваших кораблей такие же быстрые крылья, как у наших самых легких судов. Обида, нанесенная одному англичанину, считается оскорблением для всего вашего народа, и ваш король не оставит ее без наказания. У тебя не будет повода жаловаться на нас, поклянись же, Джон, что ты никогда не откроешь убежища, в которое мы тебя введем. Мы не требуем твоей дружбы – ты не захочешь быть другом пиратов, но мы просим тебя не выдавать нас. Если ты не дашь нам этого обещания, мы останемся здесь, пока я не поправлюсь, а потом отпустим тебя. Мы дадим тебе столько золота и драгоценных камней, сколько ты потребуешь, потом ты поедешь, куда тебе угодно, пожалуешься своим консулам, если захочешь, и, возможно, мы снова когда-нибудь сойдемся с оружием в руках. Или, – Фортунат снял с шеи четки и положил их на стол, – поклянись мне на этих четках, которые дал моему деду константинопольский патриарх, что ты не донесешь на нас, тогда мы сегодня же снимемся с якоря, тогда ты будешь нашим другом, гостем, братом, наш дом будет твоим домом, и мы ничего не станем скрывать от тебя.