Чтение онлайн

За обедом мы разговаривали о разных вещах, и ни Константин, ни Фортунат ни разу даже не намекнули на то, что меня так занимало. Когда мы выкурили по три или четыре трубки, Константин спросил, чего мне больше хочется – поохотиться на зайцев и перепелок, которых на острове очень много, или осмотреть развалины. Я выбрал последнее, и он велел оседлать лошадь, приготовив конвой и проводника.

Приказ седлать лошадь показался мне довольно странным – остров был всего-то двадцать миль в окружности. Я удивлялся, что Константин и Фортунат – люди крепкие и привычные к труду, – не могут пешком обойти свои владения. Несмотря на это, я принял предложение Константина и спустился с ним в первый двор; Фортунат был еще слишком слаб и с трудом ходил. Через несколько минут привели лошадь. Это был один из тех красивых коней, порода которых, воспетая Гомером, жива и поныне. Но конюх ошибся: не зная, кто седок, он взял женское бархатное седло, алое, шитое золотом. Тут я все понял: лошадей держали для моих таинственных соседок. Константин сказал конюху несколько слов по-гречески, и тот мигом сменил седло.

Было уже два часа пополудни. Объехать весь остров я не успел бы, и потому нам предстояло осмотреть руины одного из четырех могущественных городов, которые некогда здесь стояли, – Картеи, Песса, Кореза и Вули. Я выбрал Картеи, родину поэта Симонида.

Кеос славится во всей Греции своим шелком, притом остров весьма хорошо возделан, и его склоны покрыты виноградниками и плодовыми деревьями. Впрочем, кеоты унаследовали от предков отвращение к движению, из-за этого население некогда настолько увеличилось, что в древности существовал закон, по которому всех жителей старше шестидесяти лет умерщвляли.

Вечер был прелестный, а воздух казался прозрачным. Передо мной высилась гора Святого Ильи. Наконец, я обогнул гору и увидел, как солнце садится за хребтом Парнаса.

Константин и Фортунат ждали меня к ужину. Я нагулял страшный аппетит, а между тем ужин был так скромен, что я стал с тоской вспоминать о семге и каракатице с чесноком, на которые за обедом и не глядел. Мягкие каштаны были самым сытным блюдом, потому что, кроме этого, были поданы только кислое молоко и фрукты. К счастью, оба моих товарища, как и все жители Востока, ели очень мало, и потому я по крайней мере мог вознаградить себя за качество количеством. После этого мы выпили по чашке кофе и выкурили по несколько трубок, наконец, Константин встал, и я ушел в свою комнату.

Я давно этого ждал – мне не терпелось посмотреть, ничего ли не поменялось у моих соседок, а луна светила так ярко, что видно было как днем, но я напрасно глядел и ждал – решетки были в прежнем положении. Тут мне вздумалось обойти стены, чтобы посмотреть, нет ли где другого входа, и я вышел на первый двор. Сначала я опасался, что дисциплина здесь – как в военных гарнизонах, но нет, везде было отперто, и я спокойно мог исполнить свое намерение.

Однако как я ни торопился, но не мог не остановиться на минуту, чтобы полюбоваться на прекраснейшую картину, которая предстала перед моими глазами. Внизу лежали город и порт, дальше простиралось море, столь спокойное, что его можно было принять за огромное синее покрывало, натянутое так, что на нем не было ни складочки. Звезды отражались в нем трепещущими огоньками, а за морем, на мрачных берегах Аттики, которые казались облаком, полыхало огромное пламя – видно, горел лес.

Несколько минут я стоял неподвижно, любуясь этой картиной, которой лунный свет придавал необыкновенную таинственность, потом начал свою прогулку вокруг жилища Константина, долго искал дверь, какое-нибудь отверстие, бойницы, через которые можно было бы установить сообщение с внешним миром, но не нашел ничего: все было скрыто за пятнадцатифутовыми стенами. Я взбежал на гору, надеясь, что, может быть, сад виден оттуда, но обманулся в этой надежде и, разочарованный, вернулся в свою комнату.

Только я собрался броситься на диван и уснуть, как вдруг послышались звуки, похожие на звуки арфы. Звуки были такие тихие, что я не мог понять, где это играют. Я отворил дверь на лестницу, потом окна, которые выходят на порт, и те, что во двор, но мелодия не становилась громче. Наконец, я подошел к дверям, ведущим в комнату Константина: тут было слышно чуть лучше. Я стал прислушиваться: ясно было, что играют не в комнате Константина, а, вероятно, в следующей, то есть в комнате Фортуната. Но кто же пел? Фортунат или одна из женщин, которых я видел? Этого я не мог разобрать. Я попытался отворить дверь, но она была заперта с внутренней стороны комнаты Константина.

Я, однако, продолжал прислушиваться, затаив дыхание, и вскоре мое терпение, или, лучше сказать, мое любопытство, было вознаграждено: дверь из комнаты Фортуната в комнату Константина на минуту отворилась, звуки стали громче, и я услышал голос такой нежный, что это не мог быть голос мужчины. Я узнал одну из народных греческих баллад, которую не раз пели наши гребцы.

Впрочем, я слушал недолго: дверь, из-за которой долетала до меня жалобная мелодия, затворилась, и я различал уже только глухие звуки, но и они вскоре замолкли. Из этого я заключил, что певица, которая, верно, пришла к Фортунату, когда я ходил вокруг стен, скоро вернется в свой павильон. Я приблизился к окну – и точно: спустя какое-то время две женщины, закутанные в белые покрывала, прошли по двору и скрылись в павильоне.

На другой день заветная дверь была отперта, и когда позвали завтракать, я прошел через комнаты Константина и Фортуната. На стене, между ятаганами и пистолетами, висела арфа. Вероятно, именно их звуки я слышал вчера. Я спросил Фортуната c самым равнодушным видом, играет ли он на арфе. Он ответил, что этот инструмент для греков то же, что гитара для испанца, и что всякий грек более или менее играет на ней, по крайней мере умеет аккомпанировать. Я люблю музыку, а на арфе играют почти так же, как на виоле или мандолине. Я снял инструмент со стены и взял несколько аккордов. Константин и Фортунат слушали меня с восторгом, я сам находил странное, неизъяснимое удовольствие в игре на инструменте, который накануне тешил меня такими сладостными звуками: мне казалось, что в нем еще осталась частичка вчерашней мелодии и что ее-то я и пробуждаю. Рука моя касалась тех же струн, которые говорили под другой рукой, и после нескольких попыток я вспомнил песню, которую вчера слышал, так что мог бы спеть ее, разумеется, без слов, с начала до конца. Но вместо этого я запел «Pria che spunti» [58] Чимарозы.

Константин и Фортунат наслаждались, потому ли, что пение мое отличалось от пения местных любителей музыки, или оттого, что голос был выразителен. Я надеялся, что слушали меня и в павильоне. После завтрака я попросил позволения унести арфу в свою комнату, и Константин охотно позволил мне это. Я решил снова погулять по острову, и поскольку Константин предоставил мне полную свободу, то я сошел вниз и велел оседлать лошадь.

В этот раз мне привели другую лошадь, легче и красивее прежней. Я тотчас, не знаю почему, догадался, что это лошадь «Хорошенькой ручки». Не зная имени девушки, которая загоняла горлиц, я назвал ее Хорошенькой ручкой, потому что думал только о ней. Сначала я обращался с лошадкой очень снисходительно из уважения к хозяйке. Но лошадь, видно, приняла мою вежливость за неопытность, и я вынужден был убедить ее хлыстом и шпорами, что она заблуждается. Впрочем, после двух-трех кругов по двору она образумилась и стала совершенно послушной.

В этот раз я был один. Выехав за ворота, я предоставил Претли – так я назвал эту лошадку – идти куда ей было угодно в надежде, что она привезет меня куда-нибудь, где часто бывает ее госпожа. Претли тотчас пошла в гору по тропинке, которая вела в долину, где с шумом катился поток, осененный гранатовыми деревьями и олеандрами. Склоны долины заросли тутовыми и померанцевыми деревьями и диким виноградом, а по обочинам дороги росли деревца, которые древние ботаники называли алхаги [59] ; я думал прежде, что оно растет только в Персии. Эта дорога вела в грот, созданный природой и заросший мхом и травой. Дойдя до него, Претли остановилась, из чего я заключил, что хозяйка ее часто тут бывает. Я соскочил с лошади и хотел привязать ее к дереву, но она начала вырываться, и я догадался, что избалованная Претли привыкла пастись на свободе. Я разнуздал ее и вошел в грот. Там лежала забытая кем-то книга «Гробницы» Уго Фосколо.

Не могу описать, как меня обрадовала эта находка. Эта книга, которая только что вышла в Венеции, без сомнения, принадлежала моей соседке – значит, она знает итальянский язык, и, следовательно, когда мы увидимся с ней, если только мы когда-нибудь увидимся, мы сможем разговаривать.

Я пробыл в гроте с час, то читая стихи замечательного поэта, то любуясь морем, которое было испещрено белыми парусами, то посматривая на пастуха, который, опершись на суковатую палку, наблюдал за своим стадом, бродившим на противоположном склоне горы. Наконец, я спрятал книгу за пазуху и свистнул, подзывая Претли, как делал конюх. Словно в благодарность за оказанное мной доверие, она тотчас подбежала. Часа через два она уже была в своем стойле, а я у окна, где провел целый день, отлучившись только на обед, который показался мне ужасно длинным: жестокосердная соседка никак не обозначила своего существования.

Вечером я услышал в комнате Фортуната те же звуки, что и накануне. За несколько минут до этого я, отчаявшись, отошел от окна и принялся читать; видно, соседки мои в это время и пересекли двор. Я снова вернулся на свой пост с намерением непременно их дождаться. И точно, в то же время, что и накануне, они прошли в павильон, по-прежнему закутанные и таинственные, только мне показалось, что одна из них, поменьше ростом, дважды оглянулась в мою сторону.

На другой день я отправился в деревню, которую видел лишь однажды – когда мы прибыли на остров. Я вошел в лавку и, чтобы разговорить торговца, купил небольшой отрез шелка. Он говорил на плохом итальянском, и потому мы друг друга кое-как понимали. Я спросил, кто живет у Константина в павильоне. Он сказал – его дочери: Стефана, старшая, и Фатиница, младшая; старшая повыше, младшая поменьше. Значит, это Фатиница дважды оглядывалась на мои окна.