Чтение онлайн

Лавочник прибавил, что одна из дочерей выходит замуж, и я с беспокойством спросил, которая, но этого он не мог мне сказать, знал только, что жених – сын богатого купца и что его зовут Христо Панайоти. Он не знал, на которой из сестер Панайоти женится, да и сам жених, вероятно, тоже. Хозяин лавки рассказал, что греки, как и турки, почти не видятся с невестами до самой свадьбы. Они обыкновенно полагаются в выборе невесты на старух, которые видят девушку в бане или в доме ее родителей и могут поручиться за ее красоту и добродетель. Христо Панайоти поступил так же и, узнав, что у Константина две хорошенькие дочери, просил руки одной из них, предоставив отцу выдать любую: ему было все равно, потому что он ни ту, ни другую не видел.

Это меня нисколько не успокоило, ведь могло случиться, что Константин вздумает выдать замуж младшую дочь прежде старшей, потому что право первородства на Востоке совсем не уважают, а я пришел бы в отчаяние, если бы Фатиницу выдали замуж. Это, конечно, могло показаться сумасбродством, однако я чувствовал ревность, как будто был влюблен.

Больше мне не о чем было спрашивать, я расплатился и вышел. Хорошенькая девочка лет двенадцати-четырнадцати, которая долго любовалась на сокровища, разложенные в лавке, пошла за мной. С простодушным удивлением она глядела на шелковую материю, которую я нес, и твердила по-итальянски: «Как красиво, очень красиво!» Я решил осчастливить бедняжку. Я не знал, что делать со своей покупкой, и спросил девочку, не хочет ли она взять ее. Та улыбнулась и с радостью закачала головой. Я вложил материю ей в руки и пошел к дому Константина. Отойдя довольно далеко, я обернулся и увидел, что потрясенная девочка все еще стоит на том же месте, не веря глазам своим.

В этот вечер я уже не услышал музыки. Фортунат настолько поправился, что мог сойти вниз, и потому уже не девушки пришли к брату, а Константин с сыном направились к ним. Ясно было, что девушки выходили из своего павильона только потому, что Фортунат не мог бывать у них, но он выздоровел, и теперь у них больше не было необходимости нарушать принятые обычаи, особенно когда в доме живет чужой.

На другой день не произошло ничего нового. Я с утра до ночи стоял у окна и не увидел никого, кроме голубей, которые летали по двору. Я насыпал крошек на подоконник. Заметив мое доброе намерение, горлицы слетелись ко мне, но, когда я хотел взять их, они вспорхнули и обратно уже не возвращались, как я их ни приманивал.

В последующие дни тоже не было никаких происшествий. Константин и Фортунат относились ко мне с прежним радушием, но никогда не говорили о прочих членах своего семейства. Два или три раза у них бывал молодой человек, очень видный и в богатом, чрезвычайно живописном костюме. Я спросил, кто это, и мне сказали, что это Христо Панайоти.

Я перебрал все возможные средства, чтобы увидеть хотя бы край покрывала Фатиницы, но ни одно из них мне не удалось; я ходил в деревню, чтобы опять поговорить с лавочником, но и он не знал ничего нового. Встретил я и свою маленькую приятельницу: она гордо прохаживалась по улицам Кеи в платье из ткани, которую я ей подарил. Я разменял гинею на венецианские цехины и дал ей два, чтобы завершить наряд. Она тотчас проткнула их и прицепила к косам, которые спадали по ее плечам. Потом я вернулся к своему окну, но окна Фатиницы по-прежнему были скрыты несносными решетками.

Я уже начал впадать в отчаяние, но однажды вечером Константин вошел ко мне и без долгих предисловий сказал, что одна из его дочерей больна и он на следующий день поведет меня к ней. К счастью, в комнате было довольно темно и он не мог заметить волнения, которое вызвала во мне эта неожиданная весть. Я сказал, что всегда готов к его услугам, и спросил, серьезно ли больна его дочь, но он ответил, что она чувствует лишь небольшое недомогание.

Всю ночь я не смыкал глаз, раз двадцать вставал с дивана и подходил к окну посмотреть, не светает ли, снова укладывался на диване, напрасно стараясь усмирить волнение и заснуть. Наконец первые лучи солнца пробрались сквозь решетку: желанный день наступил.

Я начал одеваться. Гардероб мой был небогат – только две пары платья, которое я купил в Стамбуле. Я достал народное: ливанский костюм из лилового сукна с серебряными вышивками. Я не знал, что мне надеть на голову – тюрбан из белой кисеи или красную шапочку с длинной шелковой кистью, но у меня были довольно красивые вьющиеся светло-русые волосы, и я решил надеть шапочку. В восемь часов за мной пришел Константин. Я прождал его ровно три часа и последовал за ним.

Внешне я был спокоен, но сердце готово было выпрыгнуть из груди. Мы спустились по лестнице, ключ от которой был у хозяина, и я очутился во дворе. Когда мы вошли в павильон, я почувствовал, что колени мои подгибаются. В эту минуту Константин оглянулся; опасаясь, что он заметит мое волнение, я собрался с силами и поднялся за ним по лестнице, покрытой толстым турецким ковром. Воздух благоухал розами.

Мы вошли в первую комнату, и Константин оставил меня на минуту одного. Резной потолок был расписан здесь яркими красками в византийском стиле. По белым стенам вились прихотливые арабески из цветов, рыб, павильонов, птиц, бабочек, плодов. Вдоль стен стоял диван, покрытый лиловой шелковой материей с серебряными цветочками, по углам дивана лежали подушки. В центре комнаты располагался круглый бассейн, в его прозрачной свежей воде плавали рыбки с голубой и золотистой чешуей, по краям сидели голуби, сизые с розоватым отливом. В углу, на древнем треножнике, курились благовония; нежный аромат их вылетал в открытое окно, и в комнате оставалось только легкое благоухание. Я подошел к окну: оно было прямо напротив моего, значит, именно отсюда высовывалась изящная ручка, которая свела меня с ума.

В это время Константин возвратился, извиняясь, что так долго заставил меня ждать, и объяснив задержку женскими капризами. Фатиница, которая хворала уже три дня, решилась накануне обратиться ко мне, а теперь ни в какую не хотела меня принять, но наконец согласилась. Опасаясь, что Фатиница опять передумает, я попросил Константина проводить меня к ней.

Не стану описывать вторую комнату – все мое внимание было приковано к ее обитательнице. Фатиница лежала на шелковых подушках, откинув голову на спинку дивана, будто в изнеможении; я остановился у дверей, а отец подошел к ней и стал что-то говорить по-гречески.

Лицо ее было скрыто небольшим покрывалом, украшенным рубинами, на голове была шапочка, расшитая цветами по золотому полю, сверху вместо обычной шелковой кисти свисала кисть жемчужная. На висках вились локоны, а сзади роскошные волосы спадали до самых колен и были, как чешуей, сплошь покрыты маленькими золотыми монетами. Шею украшало ожерелье из венецианских цехинов; стройный стан был облачен в шелковый корсаж, который так плотно облегал плечи и грудь, что нисколько не скрадывал обворожительных форм. Рукава дивного наряда были разрезаны до локтя и на запястьях схвачены золотыми шнурками, а у локтя застегнуты жемчужными запонками; в прорези виднелись округлые белые руки с множеством браслетов. Ноготки восхитительных пальчиков были выкрашены в вишневый цвет. Одна из этих совершенных ручек небрежно держала янтарный мундштук наргиле [60] . Богатый кашемировый кушак, сзади пошире, спереди поуже, был скреплен застежкой из драгоценных камней, а сквозь тонкую газовую сорочку просвечивала розовая кожа. Под кушаком были широкие шальвары из индийской кисеи – они оканчивались у щиколоток, а из них выглядывали обнаженные ножки, ноготки которых были также накрашены. Но, когда я вошел, эти беленькие ножки скрылись, как испуганные маленькие лебедята прячутся под крылья матери.

Я в минуту рассмотрел все это и догадался, что девушка намеренно оделась так, чтобы открыть все, что могла не прятать. Тут Константин знаком подозвал меня к себе. Видя, что я приближаюсь, Фатиница вздохнула и вся сжалась, в ее глазах, не скрытых покрывалом, читалось выражение беспокойного любопытства.

– Что с вами? – спросил я по-итальянски. – Где у вас болит?

– Нигде не болит, я здорова, – поспешно ответила девушка.

– Но ты уже неделю жалуешься, – вмешался Константин, – ты совсем на себя не похожа, все тебя раздражает: горлицы, арфа и даже наряды. Полно капризничать, милая, ты говорила, что у тебя голова тяжелая.

– О да, очень, – ответила Фатиница и, будто вспомнив о болезни, опустила голову на спинку дивана.

– Дайте мне вашу руку, – сказал я.

– Мою руку? Зачем?

– Иначе я не смогу определить, чем вы больны.

– Не дам, – ответила девушка, спрятав руку.

Я обернулся к Константину, как бы призывая его на помощь.

– Не удивляйтесь, – сказал он, – наши девушки никогда не принимают мужчин, кроме отца и братьев, со двора они выходят или выезжают всегда под покрывалами и со множеством провожатых, и они привыкли к тому, что все встречные отворачиваются, пока они не проедут.