Чтение онлайн

Наконец, пришла пора оставить эту комнату, в которой я провел два месяца. Стефана с мужем ждали нас на пристани. Как замужняя женщина, она была без покрывала. Она смотрела мне прямо в глаза, будто хотела прочитать в моей душе, а когда я ступил на доску, чтобы перейти в лодку, Стефана подошла ко мне и произнесла вполголоса: «Не забудьте своей клятвы!» Я взглянул на дом, где была Фатиница, и увидел, что из решетки окна высунулась рука с платком.

Фелука ждала нас у входа в порт. Пока мы плыли к ней, я не спускал глаз с этой руки, с этого платка. Временами слезы наворачивались на глаза и, как облако, скрывали от меня Фатиницу. Я отворачивался, чтобы смахнуть их, а потом опять обращался к обожаемой ручке, к красноречивому платку. Дул встречный ветер, и я радовался этому, потому что медленнее удалялся от Фатиницы. Но благодаря усилиям гребцов фелука выбралась в открытое море, мы подняли паруса и вскоре обогнули мыс, за которым скрылись и Кеос, и дом Константина. Тогда я погрузился в глубокое уныние, будто этот платок привязывал меня к жизни и, как только он исчез, для меня уже не осталось ничего на свете. Я сказался нездоровым и ушел в свою каюту, где хотя бы мог не скрывать чувств.

На семнадцатый день по выходе из гавани мы бросили якорь в прямой видимости Смирны. Хотя Константин совершенно полагался на расположение к себе своих соотечественников, однако же не решался входить в такой могущественный и многолюдный порт. На прощание Константин и Фортунат предложили мне деньги, но я в них не нуждался. Я только взял с них слово зайти на обратном пути за мной в Смирну, если я еще буду здесь.

Мы подали сигнал, означающий, что на корабле есть человек, который желает сойти на берег. За мной пришла лодка. Странно, но, когда я расстался с этими людьми, у меня будто камень с души упал. С ними мне было как-то неловко и совестно. Во время пути я расспрашивал, где мне найти мать Апостоли. Она недели за три до этого переехала в маленький домик недалеко от Смирны. Один из гребцов за небольшую плату вызвался проводить меня туда.

Все домочадцы были в трауре. Пассажиры «Прекрасной левантинки» рассказали в Смирне о смерти Апостоли, которой обязаны были своей свободой. Тогда же его мать и сестра продали торговый дом, который держали только для того, чтобы увеличить состояние своего сына и брата, и на вырученные деньги купили загородный домик, чтобы там свободно предаваться горю.

Как только я назвал свое имя, все двери передо мной отворились. Мать Апостоли была извещена о том, что я дружил с ее сыном и заботился о нем. Я преклонил перед ней колени, она подняла меня со слезами на глазах, прижала к своей груди и взмолилась: «Расскажите мне о сыне!» В эту минуту вошла сестра Апостоли. Мать велела ей снять покрывало, потому что я был им не чужой; я увидел девушку лет шестнадцати-семнадцати, которая показалась бы мне красавицей, если бы образ, запечатленный у меня в сердце, не затмевал все прочие. Я передал матери волосы, сестре – кольцо, потом вручил им письмо Апостоли и рассказал о его болезни и смерти.

Я пробыл у них целый день, а вечером возвратился в город и отправился прямо к консулу. Он знал мою историю от офицеров «Трезубца», который останавливался в Смирне через неделю после моего бегства из Константинополя, потому что на другой же день после моей дуэли с лейтенантом Борком капитан Стенбау получил предписание вернуться в Англию. Все меня жалели, как я и думал, и даже сам капитан намеревался по возвращении в Лондон представить это дело лордам Адмиралтейства в истинном свете. Консул передал мне письмо от моих родителей с векселем на пятьсот фунтов стерлингов на случай, если у меня недостанет денег. Это письмо было написано три месяца назад – следовательно, тогда в Лондоне еще не могли знать о смерти Борка.

Я прожил в Смирне целую неделю, ожидая случая написать матушке. Каждый день я навещал мать Апостоли, которая полюбила меня как сына и с которой я говорил о своей матери. На девятый день я узнал, что в порту стоит шлюп, который за двадцать три дня дошел из Лондона; часа через два после этого консул передал мне письмо. Признаюсь, я пришел в трепет, когда получил его. Наконец, собравшись с духом, я вскрыл конверт, и первые слова невыразимо меня обрадовали, потому что письмо несло утешительную и совершенно неожиданную весть.

По прибытии в Гибралтар капитан Стенбау, приведенный в негодование действиями Борка против Дэвида, написал лордам Адмиралтейства донесение, в котором просил перевести лейтенанта на другой корабль, потому что он возбудил против себя ненависть и офицеров, и экипажа. Характер капитана был настолько известен, что это придавало его просьбе большой вес. Лорды Адмиралтейства тотчас назначили Борка первым лейтенантом на корабль «Нептун», который в то время оснащали в Плимуте. Он был назначен для сопровождения торговых судов в Индию. Таким образом, распоряжение о переводе господина Борка было подписано в Лондоне за неделю до моей дуэли с ним в Константинополе. Следовательно, я убил не начальника, но просто офицера, а это большая разница. Несмотря на это, морской суд приговорил меня к ссылке – очевидно, потому, что я не явился на суд. Отец был твердо убежден, что если бы я явился, то меня оправдали бы, и потому он советовал мне возвратиться как можно скорее. Матушка писала, что она умрет от тоски, если я тотчас не приеду, чтобы ее успокоить.

Теперь мне уже не нужно было писать – я мог лично просить моих родителей за себя и Фатиницу. Я тотчас побежал в порт – там готовилось к отходу в Портсмут торговое судно – и взял себе место. На военном корабле меня были бы вынуждены арестовать, а я хотел свободным явиться к лордам Адмиралтейства, повидавшись сначала с родителями. Я поехал к матери Апостоли, чтобы сообщить ей эти добрые вести, и впервые увидел, что луч радости блеснул в ее глазах и улыбка тронула уста. С дочерью было все иначе. Не знаю, что писал ей Апостоли, какими мечтами он ее тешил, но кажется, она надеялась, что я гораздо дольше пробуду в Смирне.

Я уехал оттуда через двенадцать дней после прибытия и уже почти через месяц после того, как расстался с Фатиницей. «Бетси» оказалась быстроходным судном: на третий день по выходе из Смирны мы были уже в виду Никарии, и я издали различил курган, насыпанный на могиле Апостоли. Через пять дней после этого мы увидели Мальту и, не задерживаясь, прошли мимо этого воинственного острова. Шкиперу «Бетси», кажется, не меньше меня хотелось вернуться в Англию, а ветер был нам в помощь. Через неделю мы миновали Гибралтарский пролив, а через двадцать восемь дней после выхода из Смирны бросили якорь на Портсмутском рейде. Нетерпение мое было так сильно, что я не решился ехать в экипаже, хоть они и славятся своей быстротой. От Портсмута до Вильямс-Хауса – девяносто лье, верхом я мог проехать их за двадцать – двадцать два часа.

Почтальоны, верно, думали, что я заключил пари. Я выехал из Портсмута часа в три пополудни, скакал всю ночь и утром был уже в Нортгемптоне. Часов в девять я пересек границу графства, в полдень проскакал во весь опор через Дерби, наконец, увидел Вильямс-Хаус, тополевую аллею, ведущую к замку, распахнутые ворота, нашу цепную собаку, Патрика, который чистил на дворе лошадей, и Тома, спускавшегося с крыльца. Я подскакал к нижней ступеньке и спрыгнул с лошади, крича: «Матушка! Где матушка?»

Милая моя матушка услышала этот крик и прибежала из сада. Увидев меня, она зашаталась, я бросился к ней и подхватил. Поддерживая и обнимая матушку, я протягивал руку к отцу, который шел так скоро, как только можно было с деревянной ногой. Наконец, отец подошел к нам, и некоторое время мы все вместе обнимались, плакали и смеялись от радости. Вскоре сбежались все домочадцы, миссис Денисон и наш честный управляющий Сандерс. Позже, к обеду, пришел добрый доктор, наставления которого я так хорошо помнил; наконец, вечером явился священник, почтенный Робинсон, который пришел играть в вист, не догадываясь, что найдет здесь нового игрока.

Я обошел весь дом и сад, нашел свой птичник таким же исправным и переполненным добровольными пленниками, увидел озеро, мое прекрасное озеро, которое некогда казалось мне морем, а теперь превратилось в пруд. Матушка моя была так же взволнована, так же растрогана, как и я, ей все не верилось, что перед ней ее родной сын, которого, как она думала, она лишилась навеки. Она обнимала меня и прижимала к сердцу, потом вдруг смотрела на меня и говорила, что я стал настоящим мужчиной. Мне было тогда восемнадцать лет, но за последний год я и правда многое пережил.

Наконец, мы пришли в гостиную, и тут я начал рассказывать о своих подвигах и приключениях. Я остановился на смерти Борка и прибавил, что с тех пор жил на островах Архипелага – пока не получил письмо, в котором матушка сообщала, что я могу возвратиться в Англию. Отец решил, что мы на третий день поедем в Лондон. Ему хотелось, чтобы я как можно скорее смыл с себя пятно бесчестья. Матушка поехала с нами.

По приезде в Лондон мы прежде всего отправились в Адмиралтейство, я объявил, что добровольно предаюсь в руки правосудия, и просил назначить тюрьму, в которую я должен пойти, или сумму, которую следует внести. Лорды согласились на денежный штраф, но поскольку «Трезубец» крейсировал в это время в Ла-Манше, то для пересмотра прежнего приговора надо было дождаться возвращения корабля, а он должен был отсутствовать еще месяц или полтора. Это задержка чрезвычайно огорчала меня, но была неизбежна.