Чтение онлайн

– А у меня, слава богу, есть добрые родители, которых я люблю и уважаю. Они не захотят своим отказом лишить меня счастья. Мне очень хотелось бы взять ту, которую я люблю, за руку и подвести к вам, как вы подвели бы матушку к своим родителям, если бы они у вас были. Я уверен, что вы тогда сказали бы мне то же, что они сказали бы вам: «Будь счастлив!»

– А если бы мы не согласились, что бы ты тогда сказал?

– Я сказал бы, что сердце мое отдано и что, сверх того, я дал слово, а вы, отец, всегда учили меня, что честный человек – раб своего слова.

– И что тогда?

– Выслушайте меня, отец, и вы, матушка, – сказал я, встав на колени и взяв их обоих за руки. – Богу известно, да вы и сами знаете, что я всегда был почтительным и покорным сыном. Расставаясь с Фатиницей, я обещал ей вернуться через три месяца, потому что хотел дождаться в Смирне благословения, о котором теперь прошу вас. Я как раз собирался писать к вам, когда получил ваше письмо. Матушка приказывала мне ехать тотчас и говорила, что умрет с тоски, если я не потороплюсь. Я решился сразу же, выехал из Смирны, не повидавшись с Фатиницей, не простившись, даже не написав ей. И вот я у ваших ног. Согласитесь, что до сих пор я полностью жертвовал любовью ради своей привязанности к вам. Будьте же, отец, и вы добры так же, как я покорен вам, и не противопоставляйте мою любовь к Фатинице глубокому уважению к вам.

Отец встал, прокашлялся, повторил свою арию, прохаживаясь по комнате и поглядывая на гравюры, наконец, остановился напротив меня и проговорил:

– И она согласится покинуть отечество, родных и приехать сюда?

– Она всё ради меня покинет, а вы, матушка, замените ей все, чего она лишится.

Отец снова, посвистывая, обошел свою комнату, потом опять остановился и сказал:

– Ну хорошо, посмотрим.

Я бросился к нему.

– О, нет, нет, ради бога, сейчас же! О, если бы вы знали – я считал минуты с таким же нетерпением, как приговоренный к смертной казни, ожидающий помилования. Вы согласны, согласны, отец?

– Сынок, – воскликнул мой отец с неизъяснимой нежностью, – да разве я тебе когда в чем-нибудь отказывал?

Я вскрикнул и кинулся в его объятия.

– Ну, ну, потише, ты меня задушишь, – сказал он. – А я хочу еще полюбоваться на своих внуков.

Я выпустил отца и подбежал к матери.

– Матушка, благодарю вас! Этим счастьем я обязан вам!

– Если так, – произнесла она, – то сделай и ты кое-что для меня.

– О, только прикажите, матушка.

– Поживи с нами еще хотя бы месяц.

Сердце мое сжалось, и дрожь пробежала по телу.

– Неужели ты мне откажешь? – воскликнула она, сложив руки.

– О, нет, матушка! – возразил я. – Но дай бог, чтобы то, что я предчувствую, не произошло.

И я прожил в Вильямс-Хаусе еще месяц.

Прошел месяц. Я занялся поиском подходящего судна, но в это время, как нарочно, ни один корабль не отходил в Архипелаг. На восток шел один только фрегат «Изида», который вез командира королевского корсиканского полка, полковника сэра Гудсона Лоу, в албанский город Бутринто, откуда он должен был отправиться в Янину. Я выпросил позволение ехать на этом корабле. Попав в Албанию, я мог, благодаря письму лорда Байрона к Али-паше, получить конвой, проехать Ливадию, добраться до Афин, а там сесть в лодку и отправиться, наконец, на Кеос. Мы решились дождаться в Портсмуте отправления «Изиды». Наконец, фрегат вышел в море – через восемь месяцев после того, как я покинул остров Кеос. Но я был уверен в Фатинице, как она во мне, и теперь ехал, чтобы уже никогда с ней не расставаться.

В этот раз погода тоже чрезвычайно мне благоприятствовала. Через десять дней по выходе из Портсмута мы были уже в Гибралтаре, а потом оставили слева Балеарские острова, прошли между Сицилией и Мальтой и наконец увидели Албанию.

Мы сошли на берег в Бутринто. Я взял проводника и тотчас отправился в Янину. Передо мной раскинулись дикие холмы Албании. Лишь изредка виднелись уединенные хижины, прилепившиеся на краю пропасти, или пастух, который, закутавшись в свой белый плащ, сидел на скале, свесив ноги в пропасть. Наконец, мы перебрались через гряду холмов, которые скрывают Янину, увидели озеро, на берегах которого сидела некогда Дидона, мы следовали взглядом за течением Арты, древнего Ахерона.

Странный человек, к которому я ехал, жил на берегах этой реки, посвященной мертвым. Али-паше было в то время семьдесят два года. Отцом его был Вели-бей, который сжег двух своих братьев и сделался господином города Тепелина. Али провел первые годы своей жизни в тюрьме и в нищете, потому что после смерти его отца племена, окружавшие Тепелину, опасаясь предприимчивого характера его матери Хамко, заманили ее в ловушку. Старшина Кормово нанес ей в присутствии ее детей гнусное оскорбление и потом заключил с Али и его сестрой Хаиницей в тюрьму Кардики, откуда они вышли лишь тогда, когда один грек заплатил за них выкуп.

Много лет прошло с тех пор, и Хамко оказалась при смерти, но в сердце ее по-прежнему жила лютая ненависть. Намереваясь дать сыну некоторые поручения, она посылала к нему курьера за курьером, чтобы он приехал выслушать ее последнюю волю, но смерть, которая скачет на крылатом коне, опередила всех, и Хамко сообщила свой последний завет Хаинице, а потом, собрав последние силы, приподнялась на постели, призвала в свидетели Небо, что из могилы проклянет детей своих, если они не исполнят ее предсмертной воли, и, истощенная этим последним усилием, тут же умерла.

Час спустя приехал Али, сестра его еще стояла на коленях возле тела. Он бросился к постели, но, увидев, что Хамко уже умерла, спросил сестру, не поручила ли она ему чего-нибудь.

– Она приказала истребить всех до последнего жителей Кормово и Кардики, у которых мы были в неволе, и грозила проклясть нас, если мы не исполним ее волю.

– Покойся с миром, матушка, – сказал Али, протягивая руку над трупом матери, – все будет сделано, как ты приказала.

Одно из этих поручений было вскоре исполнено: Али атаковал Кормово ночью, врасплох, и перебил мужчин, женщин, стариков, детей – всех жителей, за исключением тех немногих, кому удалось бежать в горы. Примаса, который оскорбил Хамко, посадили на копье, разорвали раскаленными щипцами и сожгли на медленном огне между двумя кострами.

Прошло тридцать лет, и Али, казалось, не вспоминал о втором поручении. Разрушенная Гоморра ждала развалин Содома. За эти годы Хаиница не раз настойчиво напоминала брату о клятве, но тот всегда отвечал: «Подожди, всему свое время». И вот однажды Янина пробудилась от криков женщины. Аден-бей, последний сын Хаиницы, умер, и мать, как безумная, в разодранном платье, с растрепанными волосами, с пеной у рта бегала по улицам и требовала, чтобы ей выдали врачей, которые не спасли ее сына. Хаиница хотела броситься в колодец гарема, но ее удержали, тогда она вырвалась и побежала к озеру, но и там ее остановили. Поняв, что ей не дадут убить себя, она вернулась во дворец, разбила молотком свои бриллианты и другие драгоценные камни, побросала в огонь свои шали и меха, поклялась целый год не призывать Пророка, запретила своим служанкам поститься в Рамазан, выгнала из своего дворца дервишей, остригла гривы у коней своего сына, приказала вынести диваны и подушки и легла на рогожу, разостланную по полу. Потом вдруг вскочила – ей пришла в голову страшная мысль: причина смерти ее сына – проклятие неотомщенной матери, ребенка ее нет больше на свете, потому что Кардики еще существуют.

Она побежала к Али-паше – он в своем гареме подписывал капитуляцию, объявленную кардикиотами. В этой капитуляции было постановлено, что прошлое предается забвению и Али-паша признается повелителем города, который он принимает под свое покровительство. Али поклялся на Коране свято исполнять условия кардикиотов – оставить им их имущество и звания, и поставил на капитуляции свою печать, как вдруг Хаиница вбежала в комнату, крича:

– Будь ты проклят, Али! Ты причина смерти моего сына, потому что ты не исполнил клятвы, которую мы дали покойной матери, я не стану называть тебя ни визирем, ни братом, пока Кардики не будет разрушен, а жители его истреблены!