Чтение онлайн

Когда она замолчала, Али показал ей капитуляцию, которую только что подписал. Хаиница заревела от радости: она знала, как ее брат выполняет договоры с неприятелями, и, поняв, что город достанется ей на растерзание, с улыбкой на устах возвратилась во дворец. Спустя неделю Али-паша объявил, что отправляется в Кардики, чтобы восстановить там порядок, учредить суд и полицию для защиты граждан и собственности жителей. Я приехал накануне его отъезда, тотчас отправил к нему письмо лорда Байрона и получил уведомление, что он примет меня на следующий день.

В назначенное время я отправился в жилище Али Тепелинского. Большой двор походил на огромный караван-сарай, куда съехались путешественники из всех восточных стран. Больше всего было албанцев, благодаря своим богатым костюмам, из-под которых выглядывал целый арсенал кинжалов и пистолетов, напоминающих князей, тут были и дели [61] в своих высоких остроконечных шапках, и македонцы с алыми перевязями, и черные, как смоль, нубийцы.

На втором дворе пажи, евнухи и невольники занимались каждый своим делом, не обращая внимания на десяток свежих голов, насаженных на пики, по которым еще стекала кровь, и на другие головы, уже не столь свежие, которые лежали в углах кучами, как ядра в арсенале. Я пробрался между этими кровавыми трофеями и вошел во дворец. Два пажа встретили меня у дверей и взяли из рук носильщиков подарки, которые я привез паше: пару пистолетов и прекрасный штуцер, весь в золоте, от лучшего в Лондоне оружейника, потом они ввели меня в большую, великолепно убранную комнату и оставили одного, а сами, видно, пошли представить Али Тепелинскому мои подарки.

Через несколько минут двери снова отворились, и секретарь паши провел меня по анфиладе комнат, убранных с неслыханным великолепием. Наконец, в конце коридора поднялся занавес из золотой парчи, и я увидел Али Тепелинского. Он сидел, задумавшись, на нем был алый плащ и красные бархатные сапоги, ноги его были спущены с дивана, пальцы унизаны перстнями, и он опирался одной рукой на вороненую секиру. Секретарь подошел к нему, сложил руки на груди, поклонился почти до земли и сказал, что я тот самый англичанин, которого прислал к нему благородный сын его, лорд Байрон, и который привез ему весьма ценные подарки. Лицо Али, которому длинная седая борода придавала удивительно величественный вид, приняло неизъяснимое выражение кротости, когда нас оставили наедине; он обратился ко мне на франкском наречии, что уже было большой милостью, потому что обычно Али Тепелинский говорил только по-турецки или по-гречески:

– Очень рад тебе, сын мой, я всей душой люблю твоего брата, лорда Байрона, люблю и вашу землю. Англия – моя верная союзница, она присылает мне оружие и добрый порох, тогда как Франция – одни только советы.

Я поклонился и сказал:

– Ваш ласковый прием придает мне смелости просить вас о милости.

– Какой же? – спросил Али, и в его взгляде отразилось беспокойство.

– Мне нужно как можно скорее оказаться в Архипелаге, а для этого надо проехать через всю Грецию. Настоящий царь в Греции не султан, а вы – так сделайте милость, дайте мне пропуск и конвой.

Лицо Али прояснилось.

– Сын мой получит все, что пожелает, но он приехал ко мне издалека и привез мне такие прекрасные подарки, что нельзя же ему уехать, не погостив у меня хоть немного; сын мой поедет со мной в Кардики.

– Но мне очень нужно в Архипелаг, и вы можете поступить со мной великодушнее, чем царь, который отдал бы мне все свои сокровища: не держите меня, дайте мне конвой и пропуск.

– Нет, – возразил Али, – сын мой поедет со мной в Кардики, а потом, через неделю, может ехать куда ему угодно, я дам ему пропуск и капитанский конвой, но пусть сын мой посмотрит, как Али спустя шестьдесят шесть лет исполнит обещание, которое дал матери на ее смертном одре. – И он вдруг закричал, схватившись за свой топор: – Теперь они в моих руках, и я истреблю их всех до последнего!

Желание паши было приказом. Мы вышли на первый двор. Как только мы появились, какой-то цыган бросился с крыши, закричав:

– На мою голову несчастье моего господина!

Я вскрикнул и с ужасом оглянулся, думая, что этот несчастный упал случайно, но Али вывел меня из заблуждения: это был невольник, который решил пожертвовать жизнью ради своего господина! Али послал пажей спросить, насмерть ли убился цыган, тот только поломал обе ноги, но был еще жив. Али назначил ему до конца жизни по два ломтя хлеба в день и продолжил свой путь.

На втором дворе стояла коляска паши, Али не сел, а лег в нее. Мне подвели прекрасного коня в богатой сбруе из золота и бархата. Татары на лошадях составляли авангард, албанцы шли по обеим сторонам коляски, дели и турки замыкали шествие. Мы проехали таким образом через всю Янину. По дороге нам встретилась глубокая колея; один грек, который шел возле коляски, бросился в это углубление и заполнил его своим телом, чтобы пашу не тряхнуло. Я думал, что он поскользнулся, и бросился было на помощь, но два албанца удержали меня, и колесо прокатилось по его груди. Я был уверен, что его раздавило, но он вскочил, крича: «Слава и долгих лет нашему повелителю, великому Али!» И великий Али велел выдавать ему, как и его товарищу цыгану, по ломтю хлеба в день.

У ворот красовалась новая выставка голов. Одна из них была, как видно, недавно отрублена, и кровь медленно капала на плечо женщины, которая сидела у подножия столба. У ног ее валялись два ребенка. Али посмотрел на нее совершенно равнодушно, как на суку с щенятами. Мы поехали сначала в Либаово: там жила Хаиница, с нетерпением ждавшая дня мести. Мы остановились во дворце. Следов траура уже не было – комнаты снова блистали великолепием. По случаю нашего прибытия был устроен богатый пир, потом мы отправились в Хендрию.

Хендрия расположена на вершине скалы, как орлиное гнездо; с ее высоких зубчатых стен был виден весь Кардики. Сюда Али призвал на свой кровавый суд злополучное племя, которое уже две тысячи пятьсот лет жило среди этих скал. В день нашего прибытия герольды от имени паши приказали всем жителям мужского пола, с десяти до восьмидесяти лет, явиться в Хендрию, где его светлость правитель Албании сам заверит их в безопасности граждан и неприкосновенности имущества.

Между тем, несмотря на клятву Али, сердца несчастных жителей Кардики наполнились трепетным беспокойством. Сам Али Тепелинский сомневался, что они ему поверили. Он велел раскинуть на самой высокой башне навес, принести туда подушек и, сидя там, как орел на вершине скалы, взирал на город и ждал. Наконец, он вскрикнул от радости, завидев голову колонны, которая вступала в ворота. Хотя он звал одних мужчин, однако же с ними были и женщины, им не хотелось расставаться с родными, потому что все, и мужчины, и женщины, предчувствовали какую-то ужасную беду. Шагах в тысяче от города эти люди, которые две с половиной тысячи лет были непобедимы, сложили наземь свое оружие и отпустили своих жен и детей, будто чувствуя, что уже не смогут их защитить. Наконец, мужчины оглянулись еще раз на Кардики, где умерли отцы их, где родились дети, и углубились в извилистый проход, ведущий в Хендрию.

Чем ближе подходила колонна, тем более кроткое выражение принимало лицо Али. Не привыкнув еще к восточному притворству, я думал, что паша отказался от своих намерений. Наконец, когда колонна уже приближалась к крепости, он пошел к ним навстречу до самых ворот. За ним последовали четыре тысячи прекрасно вооруженных солдат. Старшие из кардикиотов выступили вперед и, кланяясь до земли, просили помилования себе, женам, детям, городу, называли Али Тепелинского своим повелителем и отцом. Али будто хотел преподать мне урок восточного лицемерия: слезы навернулись у него на глаза, он милостиво поднимал просителей, называл их братьями, узнавал в толпе прежних своих товарищей и подзывал их к себе, пожимал им руки, расспрашивал, кто из стариков умер, у кого родились дети. Одним он обещал места, другим содержание, третьим пенсии, четвертым чины, наконец, в заключение этой жестокой комедии сказал, чтобы они шли в ближний караван-сарай, прибавив, что сам вслед за ними туда придет.

Кардикиоты, успокоенные милостивыми уверениями паши, пошли в каваран-сарай, выстроенный на равнине недалеко от стен крепости. Али смотрел им вслед, потом, когда они, робкие и безоружные, вошли в каваран-сарай, Али вскрикнул от радости, захлопал в ладоши и велел подать паланкин. Слуги понесли его на равнину, а он в нетерпении погонял их, как лошадей. Подъехав к караван-сараю, Али остановился, поднялся на своих подушках, окинул взором караван-сарай, где кардикиоты были заперты, как стадо, ожидающее мясника, потом, уверившись, что никто не сможет вырваться, вскочил на ноги, взвел курок своего карабина и закричал: «Бей!» И выстрелил наудачу в толпу, подавая сигнал к убийству.