Чтение онлайн

Несколько минут длилось страшное молчание, и все ждали с беспокойством, думая, что наказание будет соразмерно оскорблению. Но Али снял с плеч горностаевую шубу и бросил ее на плечи дервишу, сказав лишь одно:

– Возьми эту шубу и молись за меня Аллаху, ты прав, старик, я великий презренный грешник.

Дервиш сбросил шубу с плеч, отер об нее ноги и удалился через толпу, которая безмолвно расступилась, чтобы пропустить его. В тот же вечер Али дал мне обещанный пропуск и конвой, и я пустился в путь через всю Ливадию.

Два албанца из моей свиты, состоявшей из пятидесяти человек, провожали лорда Байрона в таком же путешествии и очень хорошо помнили дорогу. Албанцы обещали доставить меня на место за восемь дней. На следующий после отъезда день мы ночевали уже в Вонеце, то есть прошли за два дня около ста двадцати пяти миль. Несмотря на усталость, спать мне не хотелось – меня одолевала какая-то странная тревога. Я разбудил албанцев и спросил, готовы ли они пуститься в путь; вместо ответа они вскочили и собрали свое оружие, мы тотчас выехали. Часов пять спустя мы остановились позавтракать на берегах Ахелоя. Отдохнув часа два, мы переправились через реку в том месте, где, по преданию, Геркулес одолел быка, и вступили в Этолию. Часа в четыре пополудни мы снова вынуждены были сделать привал – люди мои чрезвычайно утомились; отдохнув часа два, они снова были в состоянии пуститься в путь, и часов в десять мы добрались до деревни Врахори. К несчастью, ворота были уже заперты, и нам пришлось ночевать в чистом поле. Ночь стояла теплая и светлая, хотя уже начался сентябрь, но у нас не было съестных припасов. Двое из моих албанцев бросились к пастушьим хижинам, висевшим над пропастью, и через несколько минут вернулись; один из них нес горящую сосновую головню, а другой тащил на плечах козу. За ними шли человек пять-шесть горцев, они вели еще овцу и несли хлеб и вино. Все тотчас принялись за работу, и через несколько минут овца и коза уже жарились. Горцы помогали нам, и я пригласил их разделить с нами ужин. Они в знак благодарности принялись плясать. Албанцы мои, несмотря на усталость, не вытерпели и присоединились к ним. Потом начался ужин, который нам, голодным, показался чрезвычайно вкусным, затем мы все улеглись спать.

На другой день мы продолжили свой путь вдоль Парнасской цепи. Албанцы указали мне место, где лорд Байрон, как он и сам мне рассказывал, спугнул двенадцать орлов и принял это за пророчество своей поэтической славы. Вечером мы прибыли в Кастри, где я простился с албанцами, потому что власть Али-паши далее не простиралась, к тому же оставшийся путь не представлял ни малейшей опасности. Расставаясь с ними, я хотел дать им щедрую награду, но они не взяли, и начальник конвоя от имени своих товарищей сказал мне: «Мы хотим, чтобы ты любил нас, а не платил нам». Я от души обнял его, а всем прочим пожал руки.

В Кастри я взял шестерых провожатых и толмача. За день мы проехали почти сто десять миль. Мы двигались очень быстро, но по мере приближения к цели путешествия сердце мое не радовалось, а напротив, какая-то непостижимая тоска все сильнее теснила мне грудь. На третий день по выезде из Кастри мы ночевали в Лесине, древнем Элевзине, нам оставался только день пути до берегов Эгейского моря.

Мы выехали на рассвете и около полудня прибыли в Афины. Думая только о том, что скоро опять увижу Фатиницу, я даже не выходил из своей комнаты. Ничто уже не возбуждало во мне любопытства, не привлекало моего внимания. Я думаю, что из всех путешественников я один проехал через Афины, не осмотрев города.

Часов в пять мы достигли цепи гор, которая проходит через всю Аттику с севера на юг. Перед входом в ущелье, через которое нам надо было проезжать, люди мои остановились и объявили, что надвигается страшная гроза и в горы углубляться опасно. Они предлагали остановиться в деревушке, которая виднелась неподалеку, и там переждать бурю. Я просил, умолял; наконец, видя, что все мои уговоры тщетны, показал золото, выплатил условленную цену и предложил им вдвое больше, если они согласятся, не останавливаясь, продолжать путь. Я уже имел дело не с гордыми албанцами, эти люди взяли деньги, и мы вошли в мрачное ущелье. Я знал, что там, за долиной, лежит море, а в каких-нибудь двадцати пяти милях от берега – остров Кеос, откуда я так часто смотрел на берега Аттики, озаренные золотыми лучами заходящего солнца.

Проводники мои не ошиблись. Едва мы въехали в долину, как в скалах загрохотал гром. При каждом ударе молнии люди мои переглядывались, будто размышляя, не вернуться ли, но, видя, что я непоколебим в своем намерении, продолжали ехать вперед. Вскоре молнии стали сверкать со всех сторон. Лошади ржали и фыркали. Я еще никогда не видел бури в горах, природа будто хотела показать мне, насколько велика ее разрушительная сила.

К несчастью, дорога шла по склону крутой горы, и нам негде было укрыться от дождя и грома, который раздавался над нашими головами. Тут проводники вспомнили, что милях в пяти впереди должна быть пещера, и пустились в галоп, чтобы попасть туда прежде, нежели гроза совсем разыграется, лошади понеслись так, будто хотели обогнать ветер. Вдруг молния блеснула так близко, что ослепила нас, конь мой взвился на дыбы, и я почувствовал, что, если стану его удерживать, мы вместе с ним опрокинемся в пропасть. Я отпустил поводья, тронул шпорой, и он со страшной быстротой понесся по дороге, которая вилась перед нами. Я слышал крики проводников, которые звали меня, хотел удержать лошадь, но было уже поздно: страшный удар грома раздался в эту минуту, и она испугалась еще больше. Я исчез у них из виду, будто унесенный вихрем.

Безумная скачка продолжалась с полчаса. За это время молния сверкнула несколько раз, и при голубоватом ее сиянии я видел бездонные пропасти, такие жуткие, будто из кошмарного сна. Наконец, мне показалось, что лошадь моя бежит уже не по дороге, а скачет по скалам. На всякий случай я вынул ноги из стремян, чтобы можно было вовремя соскочить. Только я это сделал, как мне показалось, что конь мой падает, будто земля ушла у него из-под ног. В эту минуту меня хлестнула ветвь по лицу. Я машинально протянул руку и уцепился за сук. Тут я почувствовал, что повис над пропастью, а через секунду услышал, как несчастный конь мой ударился о скалы.

Дерево, за которое я так удачно ухватился, росло в расселине скалы. Дороги к нему не было, но, раз двадцать подвергшись опасности полететь в бездну, я добрался кое-как до площадки, на которой был почти в безопасности. Я остался на месте, не смея двигаться в темноте, потому что при свете молний видел со всех сторон обрывы. Дождь так и лил, гром грохотал беспрерывно. Я прислонился к скале и решил ждать, пока пройдет буря.

Ночь тянулась ужасно медленно. В промежутках между ударами грома мне слышались ружейные выстрелы, но я мог отвечать на них только криками, потому что пистолеты мои остались в седле, а крики мои терялись в оглушительном шуме бури. К утру гроза стихла. Я был совершенно измучен, и немудрено: почти без отдыха и сна я проехал за неделю более шестисот миль. Я стал искать какой-нибудь уголок, где бы мне можно было поудобнее устроиться, увидел плоский валун, опустился на него и в ту же минуту, несмотря на то что промок до костей, заснул как убитый.

Когда я открыл глаза, мне показалось, что я вижу прекрасный сон. Надо мной было ясное небо, передо мной простиралось синее море, а вдали, верстах в двадцати пяти от меня, виднелся остров Кеос. Полный сил и мужества, я встал, чтобы как-нибудь добраться до берега. Подойдя к краю площадки, я увидел, что конь мой, разбившись о скалы, лежит двумястами футами ниже меня. Вздрогнув невольно, я оглянулся в другую сторону и увидел, что дорога, с которой конь мой сбился, находится в тридцати-сорока футах надо мной, но, цепляясь за кустики, которыми поросла скала, можно кое-как туда вскарабкаться. Я тотчас принялся действовать и наконец выбрался на дорогу.

Я побежал к рыбачьим хижинам на берегу и там нашел своих людей; они уже думали, что я погиб, но, зная, что я направляюсь к морю, решили подождать меня тут на всякий случай. Их оставалось только четверо: толмач сбился с дороги, и никто не знал, куда он девался, один из проводников хотел перейти вброд поток, но вода увлекла его, и он, вероятно, утонул.

Я дал им еще денег и попросил рыбаков, чтобы приготовили лодку с самыми лучшими гребцами. Вскоре мы полетели по волнам. Кеос был все ближе, и вскоре я уже мог различить деревню, которая полосой огибала порт, дом Константина, который казался черной точкой и который я так часто видел в снах. Наконец, я разглядел и окно, из которого Фатиница махала нам платком. Я стал на нос лодки и, вынув платок, начал размахивать им, но, видно, она была далеко от окна, потому что решетка не шевельнулась, и ответа не было. Дом казался безжизненным: дорога, которая вела к нему, была пустынна, никого не было видно и у стен.

Сердце мое сжалось. Наконец, мы вошли в порт, и я спрыгнул на берег. Тут я остановился, голова кружилась, и я не знал, спросить ли кого-нибудь о Фатинице или бежать в дом. В это время я заметил мою знакомую, маленькую гречанку, по-прежнему одетую в мое шелковое платье, но оно было уже все в лохмотьях. Я бросился к ней, схватил за руку и вскрикнул:

– Фатиница! Она ждет меня, не правда ли?

– Да, да, она ждет тебя, – ответила девочка. – Только ты запоздал.

– Где же она?