Чтение онлайн

– Сандерс наводит на меня тоску.

– Да, я думаю! Управляющий – честный человек!

– Да, признаюсь, доктор, даже и вы иногда…

– Да, но в былые времена…

– Что вы хотите сказать?

– Я-то знаю.

– Послушайте, доктор, мы, право, поссоримся!

– Анна-Мэри помирит нас.

Сэр Эдвард покраснел, как ребенок, которого уличили в шалости.

– Послушайте, поговорим откровенно! Скучали ли вы в гостях у Анны-Мэри?

– Ни минуты.

– Скучали ли вы, когда Анна-Мэри была у вас?

– Ни секунды.

– Стали бы вы скучать, если бы могли видеть ее каждый день?

– Никогда!

– И Том не был бы для вас несносным?

– Том! Да я его от души любил бы.

– И Робинсон не надоедал бы вам?

– Думаю, что я был бы, напротив, очень к нему привязан.

– А Сандерс наводил бы на вас тоску?

– О, я бы любил и уважал его!

– А со мной вы захотели бы ссориться?

– С вами мы были бы друзьями до гроба.

– Чувствовали бы вы себя нездоровым?

– Я был бы бодр, как юнец!

– И не думали бы, что у вас сплин?

– О, думаю, я стал бы весел, как морская свинка!

– За чем же дело стало? Нет ничего проще, чем видеть Анну-Мэри каждый день.

– Каким же образом? Говорите, доктор, ради бога, говорите, я на все готов!

– Нужно жениться на ней.

– Жениться! – вскрикнул сэр Эдвард.

– Ну да, жениться! Само собой разумеется, что она в компаньонки к вам не пойдет.

– Но, любезный мой, она не хочет замуж.

– Ну, девушки всегда так говорят!

– Ей предлагали выгодную партию, и она отказала.

– Какая же партия? Пивовар! Дочери барона Лемтона неприлично торговать пивом.

– Но вы забываете, доктор, что я стар.

– Вам сорок пять лет, а ей тридцать.

– Я безногий.

– Она иным вас и не знала, следовательно, привыкла к этому.

– Вы знаете, характер у меня несносный.

– Напротив, вы добрейший в мире человек.

– В самом деле? – спросил сэр Эдвард простодушно.

– Уверяю вас.

– Но есть еще одно затруднение.

– Какое же?

– У меня язык не повернется сказать, что я ее люблю.

– Зачем же вам самим об этом говорить?

– Да кто же скажет вместо меня?

– Я.

– О, вы дарите мне жизнь!

– На то я и доктор.

– Когда же вы к ней поедете?

– Завтра, если вам угодно.

– Отчего же не сегодня?

– Сегодня ее нет дома.

– Так дождитесь ее.

– Хорошо, сейчас велю седлать моего коня.

– Возьмите лучше мою карету.

– Ну так прикажите закладывать!

Мой отец позвонил так, что чуть не оборвал колокольчик. Патрик прибежал в испуге.

– Закладывай скорее! – крикнул сэр Эдвард.

Патрик убедился окончательно, что господин помешался. За Патриком вошел Том. Сэр Эдвард бросился обнимать его. Том глубоко вздохнул. Он ясно видел, что капитан сошел с ума.

Через четверть часа после этого доктор, получив полномочия, отправился в путь. Поездка его имела самые счастливые последствия и для отца, и для меня. Для батюшки потому, что он месяца через полтора женился на Анне-Мэри. Для меня потому, что месяцев через десять, после того как он на ней женился, я имел честь появиться на свет.

Первые годы своей жизни я не помню, вспоминаю лишь слова матушки, что я был премиленький мальчик. Когда я вглядываюсь в прошлое, то вижу, как играю на зеленом лугу, который расстилался перед крыльцом и в центре которого росли сирень и жимолость, а матушка, сидя на зеленой скамейке, читает или вышивает и, поднимая время от времени глаза, улыбается мне или посылает поцелуи. Часов в десять утра отец, почитав журналы, выходил на крыльцо, матушка тотчас бежала к нему навстречу, я спешил за ней. Потом мы отправлялись гулять, и обыкновенно прямо к той беседке, где батюшка в первый раз увидел Анну-Мэри. Через некоторое время Джордж приходил сказать, что лошади готовы, мы отправлялись кататься часа на два, на три, ездили или к мадемуазель Вильвиель, которой матушка отдала и свой домик, и свои сорок фунтов дохода, или к каким-нибудь неимущим больным, для которых Анна-Мэри всегда была ангелом-хранителем и утешительницей; потом, проголодавшись, мы возвращались в поместье. После десерта я поступал в распоряжение Тома, и это было для меня самое веселое время: он сажал меня на плечо и уносил смотреть собак, лошадей, влезал на деревья за гнездами, а я между тем, сидя внизу, тянул к нему ручонки и кричал что было мочи: «Том! Том! Не упади!» Наконец, он приводил меня домой. Обессиленный, я обычно уже клевал носом, но все-таки хмурился, когда видел Робинсона, потому что меня посылали спать в то время, когда он приходил. Если я упрямился, не шел, опять посылали за Томом, он приходил в гостиную, брал меня на руки и уносил. Я немного сердился, но Том клал меня в койку и начинал качать, рассказывая мне сказки, я засыпал с первых слов, а потом маменька переносила меня в постель. Прошу читателей извинить меня за то, что я вспоминаю все эти мелкие подробности, – теперь уже ни отца, ни матери, ни Тома нет на свете, мне сорок пять лет, как было отцу, когда он вышел в отставку, и я живу один в нашем старом поместье, и во всей округе нет ни одной Анны-Мэри.

Первую зиму, которую помню, я провел очень весело: снегу было пропасть, и Том выдумывал множество устройств – силков, сетей и прочее, – чтобы ловить птичек, которые, не находя пищи на полях, перебирались ближе к жилью. Отец отдал нам большой сарай, и Том велел закрыть его спереди частой решеткой, сквозь которую маленькие птички не могли выбраться наружу. В этот сарай мы сажали своих пленников, и они находили там обильную пищу и убежище на нескольких сосенках, стоявших в кадках. Я помню, что к концу зимы пленных у меня было бесчисленное множество.

Я только и делал, что смотрел на них, и ни за что на свете не хотел возвращаться домой, и меня с трудом могли зазвать на обед. Матушка сначала боялась, что это повредит моему здоровью, но отец щипал меня за толстые румяные щеки, указывал на них матушке, и она успокаивалась и опять отпускала меня к птичнику. Весной Том объявил мне, что мы выпустим своих пансионеров, я решительно воспротивился, но матушка сказала, что я не имею никакого права удерживать бедных птичек, которых пленил хитростью. Она объяснила, что несправедливо пользоваться нуждой бедного, для того чтобы обратить его в рабство. Как только на деревьях появились первые почки, она показала мне, что птички стараются вырваться, чтобы свободно порхать среди оживающей природы, и разбивают в кровь головки о железную сетку, которая не дает им наслаждаться волей. Одна из них как-то ночью умерла, матушка сказала, что это с тоски по свободе. На следующий же день я отворил клетку, и все птички с громким чириканьем вылетели в парк.

Вечером Том взял меня за руку и молча повел к птичнику. Я был в восхищении, обнаружив, что он почти так же полон, как был утром, – три четверти моих маленьких гостей, заметив, что зелень в парке еще недостаточно густа, чтобы защитить их от холодного ночного ветра, вернулись на свои сосенки и весело распевали, будто благодаря меня за гостеприимство. В радости я побежал рассказать об этом происшествии матушке, и она, пользуясь случаем, объяснила мне, что такое благодарность.

На другой день, утром, я побежал к своему птичнику и увидел, что мои питомцы опять разлетелись, за исключением только нескольких воробьев, которые и не собирались никуда, а, напротив, делали разные приготовления, чтобы завладеть местами, которые товарищи им оставили. Том указал мне, что они переносят в клювах соломинки и хворостинки, и объяснил, что они делают это для того, чтобы свить гнезда. Я прыгал от радости, мечтая о том, что у меня будут маленькие птички, что я увижу, как они станут расти, и что мне не нужно будет для этого лазить по деревьям, как делал прежде Том.

Настали теплые дни, воробьи нанесли яиц, из них вылупились птенцы. Я следил за их развитием с радостью, которую и теперь еще помню, когда спустя сорок лет смотрю на этот же птичник, но уже разломанный. Детские воспоминания так приятны для взрослого, что я не боюсь наскучить моим читателям, рассказывая эти подробности: я уверен, что они почти каждому напомнят что-нибудь из его собственного детства. Притом, пройдя длинный путь через пылающие вулканы, залитые кровью равнины и мерзлую тундру, простительно остановиться на минуту среди зеленых мягких лугов, которые почти всегда встречаются в начале пути.