Приключения Гука
Шрифт:
С водами холодного течения продвигались на север, в тропики, не только альбатросы, усатые киты, кашалоты. То и дело Гук слышал характерный плеск играющих на поверхности пингвинов. Пингвины двигались обычно небольшими стайками, наверное, потому, что стайками удобнее было охотиться на мелкую рыбу, удобнее было находить скопления громадных креветок, надежнее можно было спасаться не только от таких одиноких озорников, как Гук, но и от настоящих серьёзных врагов. А Гук уж действительно не упускал случая схватить пингвина, нырнувшего на большую глубину, за такое мягкое, тёплое брюхо. Впрочем, это удавалось сделать редко. Обычно он успевал слегка цапнуть зазевавшегося пингвина за толстую ногу с перепонкой между пальцев, а ещё чаще нападение на пингвина кончалось мягким шлепком, который Гук получал от испуганной птицы.
ГЕЛИОМЕТРЫ И ЕЖИ
Гук обычно не любил подходить близко к берегам, где шум прибоя, треск перекатываемой гальки, мутная вода и поднимавшиеся со дна моря скалы делали плавание его весьма беспокойным. Но когда большие глубины подходили к берегу, Гук с удовольствием следовал за ними и с любопытством разглядывал недоступный для него мир, раскинувшийся по берегам. Так было и на этот раз, когда спокойное море и значительные глубины позволили ему провести несколько дней совсем рядом с берегом, в глубоком проливе среди нескольких небольших островов и материков в районе архипелага Чонос. Тут-то уж Гук отвёл душу и в полном спокойствии как следует рассмотрел существа, которые живут у самой границы той зоны моря, куда ещё проникает солнечный свет, — на глубине 150–200 длин. В спокойной прозрачной воде под защитой мелких островков здесь, на такой большой глубине, кое-где встречались огромные, величиной с хвостовой плавник Гука, розоватая и красноватая морские лилии — гелиометры. Сначала Гук принял эти создания с десятью длинными лепестками-щупальцами за диковинные водоросли, но потом обнаружил, что эти «водоросли» с большим изяществом могут двигаться с места на место, одновременно поднимая пять одних и опуская пять других щупалец. Гелиометры не такой огромной величины, а поменьше встречались и в более высоких слоях воды, и здесь-то Гуку пришлось наблюдать, как это такое изящное существо всё время ищет места, где в её щупальца-руки попадало бы побольше всякой живности. Стоило малькам и креветкам оказаться около её щупалец, как они парализовались «выстрелами» десятков мелких стрекательных капсул, вероятно содержащих какой-то яд, действующий на мелкие существа. Гук не знал, что не забывала лилия подбирать и всякие остатки погибших в верхних слоях живых организмов: в нижние слои воды во всех морях беспрерывно опускается настоящий «дождь» таких остатков от отмирающих планктонных организмов верхних слоев, от пиршеств крупных хищников. Эти гелиометры, жившие здесь в сравнительно прохладных, но очень богатых органической жизнью водах у чилийского побережья, по величине были самыми большими из всех морских лилий, с которыми сталкивался Гук в своих путешествиях по океану. Лишь у немногих из них все десять рук-щупалец были одинаковой величины: обычно несколько щупалец были меньшими, кривыми.
«Видно, и морской лилии есть с кем драться, если так часто она лишалась этих нужных частей тела», — решил сообразительный Гук.
Здесь же, в этих подводных каньонах, познакомился Гук ещё с одним диковинным жителем морского дна. На ровных песчаных местах, в расщелинах скал он обнаружил много больших морских ежей, не таких маленьких, каких он видел и раньше, тёмных, с такими же тёмными иголками, торчащими в разные стороны, а настоящих гигантов, величиной больше, чем его голова. Каждая из сотен иголок этого ежа была длиной с грудной плавник Гука. Эти ежи лежали на дне группами и, кажется, совсем никого не боялись. Хорошо заметные ярко-красные и темно-фиолетовые шары с торчащими чёрными иглами на светлом фоне песчаного дна.
«Чересчур хорошо заметные!» — подумал Гук, вспомнив знакомство с тоже хорошо заметной круглой оранжевой губкой, от прикосновения к которой нос до сих пор слегка почесывался.
Ежи перебирались с места на место, переставляя свои огромные иглы-ходули, которые оказались очень подвижными.
Присмотревшись, Гук обратил внимание на каких-то ярко-полосатых мелких рыбёшек, которые бесстрашно сновали между длинными иглами ежей, и ещё больше укрепился в мнении, что трогать или даже близко подходить к этим ежам не стоит: ведь не зря же крутятся эти мелкие рыбёшки на виду у всех и ничего не боятся, — значит, иголки действительно защищают их от опасностей. Таких случаев, когда в море одни существа живут вместе с другими, под защитой и укрытием стихии, Гук знал немало. Вероятно, даже правильнее было бы считать, что именно в таком постоянном сожительстве — симбиозе — и проходит жизнь большинства существ в океане. С полями водорослей связаны сотни видов животных; с зарослями кораллов связано и великое множество рыб, и ракообразных, и моллюсков, и водорослей; акулы и черепахи связаны с прилипалами и лоцманами, и так без конца.
«Только, пожалуй, дельфины ни с кем особенно не связаны. Ни с кем особенно, и вместе с тем могут вступить в связь с любым существом под водой, — подумал Гук. — Мы стоим на вершине жизни в океане и можем поступать так, как хотим, а не так, как хочет кто-то другой…»
Тут цепь его рассуждений прервалась. Говорить «мы» об одном дельфине было смешно, а говорить о всех дельфинах одинокий изгнанник не мог, не имел права.
«А хорошо бы встретить стадо дельфинов из нашего рода, — подумалось ему непроизвольно. — Ведь должны же быть в этом богатом океане где-то другие дельфины? И интересно, что делается сейчас в родном стаде?» Какое-то грустное безразличие охватило дельфина. Мысли о том, что он одинок, что он никому не нужен, что всё, что он узнал и увидел, никогда не станет достоянием других дельфинов, прогнали его интерес к наблюдениям подводной жизни да и вообще нарушили желание двигаться куда-то, к чему-то стремиться.
Иногда Гуку казалось, что он снова плавает в родном стаде, что он рассказывает старейшинам о виденном, а те внимательно слушают его рассказы, вставляют свои замечания, предлагают свои объяснения, помогают ему понять многое виденное и благодарят его за эти рассказы. Иногда ему казалось, что он стал снова маленьким непослушным дельфинёнком и ему надо скорее плыть в знакомый заливчик, куда приплывали играть подростки из окрестных стад. Ему казалось, что наконец-то настало время проучить несносную Мэй, которая была такой ябедой…
Так нежданно-негаданно свалилась на Гука эта тоска по покинутой родине, по родному стаду. Трудно сказать, сколько прошло времени — дней или часов, пока прошёл этот приступ глубокой меланхолии.
Вновь возвратил Гуку интерес к жизни смешной случай. В том проливе, где он как-то оказался, почти на голову ему неожиданно шлёпнулась какая-то довольно большая птица. Шлёпнулась с лёта в воду, тут же проворно нырнула и понеслась под водой, молотя короткими лапками с перепонками и смешно двигая головой вправо-влево, будто высматривая что-то. Вот она и в самом деле заметила стайку мальков и стремительно спикировала от поверхности в самую её гущу. Стайка метнулась было в сторону, но в длинном клюве уже трепыхалась одна рыбёшка. Гук не видел, что, вынырнув на поверхность и подняв голову с зажатой в клюве рыбкой, она ловко перехватила её головой внутрь и проглотила; расправила коротенькие тёмные крылышки, приподнялась над водой и быстро-быстро побежала — сначала медленно, потом быстрее и быстрее, оторвалась от поверхности и, как тяжелая торпеда, стремительно понеслась в воздухе в другое место пролива. Шлёп! — нырнула там, и только круги расплылись по поверхности.
В Гуке неожиданно проснулся охотничий азарт. Он решил во что бы то ни стало поймать эту ныряльщицу. Определив направление её полета и заметив, куда она последний раз нырнула, он ринулся не в тот район, а поодаль, куда, по его расчётам, могла перелететь эта утка. Утка полетела в том направлении, в котором предполагал Гук, но опустилась в воду значительно дальше того места, где он мог её схватить. Снова ему пришлось менять позицию. Вскоре игра увлекла его целиком: он бросался из конца в конец заливчика и никак не успевал схватить юркую птицу, которая, казалось, даже не обращала внимания на его преследование. И вот на одном из поворотов, около огромной скалы, где в море впадал большой ручей и вода кругом была на вкус какая-то сладковатая, напоминающая воду родного Чёрного моря, Гук носом к носу столкнулся с диковинным существом. Это, несомненно, был зверь: у него было четыре коротеньких ноги, длинный плоский хвост и небольшая вытянутая голова. Быстро двигая хвостом и помогая себе лапами, он попытался скрыться от Гука, но не тут-то было! Гук попробовал поговорить с выдрой — именно с ней он встретился под водой.
По всему было видно, что выдра слышала его сигналы — она вздрагивала при каждой фразе и старалась ещё быстрее работать ногами и хвостом, убегая в сторону. Она даже что-то завизжала в ответ, но в этом визге были только паника и страх. Гук хорошо видел, как смешно топорщились её длинные усы на морде, как её маленькие сердитые глазки тревожно бегали из стороны в сторону, а сильные ловкие ноги с широко растопыренными пальцами, соединенными широкой тёмной перепонкой, панически молотили воду.
Во рту выдра держала что-то круглое и коричневое. Гук подплыл поближе, чтобы получше рассмотреть, что это такое она держит в зубах, но обезумевшая от страха выдра, видя рядом с собой огромного дельфина, вдруг раскрыла рот, отпустив большого краба, который был там, и неожиданно кинулась в атаку на дельфина. Чего-чего, но такого нахальства Гук уж никак не ожидал! Как и все дельфины, всегда миролюбиво настроенный, лишённый какого-либо примитивного оружия в виде когтей, клыков, шипов иди колючек, Гук в соответствии со строгими правилами жизни в море всегда старался инстинктивно вести себя так, чтобы не допускать никакого нападения.
«Я тебе не сделал ничего плохого», — хотел было протрещать Гук, но не успел, почувствовав, как по коже больно заскребли когти, а её зубы безуспешно пытались укусить круглую гладкую поверхность головы. Одним глазом Гук ничего не видел, так как его закрыла своим телом выдра. Оправившись от неожиданного нападения, Гук попробовал стряхнуть с себя непрошеного наездника, но не тут-то было! Выдра ухитрилась как-то прочно держаться на голове Гука, уцепившись одной лапой за крепко зажатое дыхательное отверстие и царапая другими лапами голову Гука. И только когда рассердившийся Гук нырнул поглубже и стал осторожно прижиматься головой к какому-то камню на дне пролива, выдра со сдавленным писком оторвалась от его головы, кувыркаясь, полетела наверх и поплыла изо всех сил к недалекому берегу.
Гук мотнул исцарапанной головой из стороны в сторону, как бы проверяя, на месте ли она сидит, потом осторожно приоткрыл крепко зажмуренный левый глаз и заморгал. Из свежих царапин сочилась кровь и расплывалась в окружающей воде розовато-серым облачком. Противный приторно-тошнотворный вкус крови окончательно привел Гука в чувство, и он легко поднялся к поверхности.
Эта встреча как бы встряхнула его, и он по-новому взглянул на жизнь. Всё-таки хорошо было кругом! И тёмно-зелёный густой лес, стеной подходящий к берегу; и снежная вершина — где-то там далеко; и спокойное, слегка колеблющееся море; и тот нырок, которого так и не удалось перехитрить; да и знакомство с этим царапающимся зверем скорее смешно, чем трагично. Хватит торчать на одном месте — вперёд, на север! Навстречу новым приключениям!