Приношение Гермесу
Шрифт:
Сюжет Путешествий в Калейдоскопе построен на взаимоотношениях четырёх главных героев – инженера Жоэля Жоза (j’ose – «я дерзаю»), графини Веры (танцовщицы, славящейся изменчивостью своей натуры, чей дом в романе находится на авеню Монтень), её сестры и соперницы Грас, а также юноши по имени Жилли, верного слуги Жоэля Жоза. Жоэль, изобретатель Калейдоскопа, который проецирует на экран душевные флюиды зрителей – очевидным образом artifex, оператор. Герметический смысл остальных персонажей ясно представлен ван Донгеном на обложке книги: имя Грас (gr^ace – благодать, сфира хесед) сопровождается символом огня, это наш скрытый Сульфур (недаром обладательница сего имени всегда носит вуаль подобно шекине иудейской традиции); ветреная и жестокая Вера представлена символом воды – это наш Меркурий, легкокрылый танцор, таящий опасность для тех, кто пытается им обладать; имя Жилли (j’y lis – «я читаю», что представляет наблюдателя, «одного из нас»; герметически «верный слуга» – синоним соли Земли) вписано в круг таким образом, что образованный им иероглиф Nitrum сразу же бросается в глаза (впрочем, как и отведённая этому персонажу роль servus fidelis). Обложка содержит ещё одну подсказку в отношении химической природы упомянутого юноши – используемое в качестве элемента декора начало слова «калейдоскоп», в котором отчётливо читается kali; это же слово вполне недвусмысленно указывает на период манвантары, характеру коего соответствует произведение.
Вскоре после выхода книги весь тираж был скуплен неизвестными и уничтожен; сохранились лишь экземпляры, которые Ирен лично раздала своим знакомым. Тем не менее, она решила отпечатать книгу повторно и даже устроила по этому случаю приём. В тот же вечер она почувствовала себя плохо и, пролежав несколько дней в лихорадке, причиной которой была, как принято считать, септисемия, возникшая в результате поедания заражённых устриц, 21 марта 1920 года покинула сей мир. Необъяснимым образом больше никто из присутствовавших на обеде не пострадал. После смерти Ирен исчезли все её бумаги, включая личную переписку, биографические заметки и даже черновики киносценариев…
Чувство меры, в той или иной степени присущее всякому автору из плоти и крови, требовало бы завершить на этом удивительную историю парижского доктора и его супруги, но книга реальности пишется иным пером. В тот год, когда состоялась публикация Путешествий в Калейдоскопе, Сергей Воронов женился повторно. Его избранницей стала Эвелин Карстерс Фрэнсис Боствик, дочь основателя Standard Oil Джебиза Боствика, одного из богатейших людей Америки, партнёра Джона Рокфеллера. Через два года после свадьбы Эвелин Боствик-Воронова скончалась при невыясненных обстоятельствах…
Профессор оторвал взгляд от окна и вернулся к письму.
«Вся история нашего искусства состоит из примеров умелой маскировки и выдуманных биографий; тебе не составит труда найти их в книгах, посвящённых внешним аспектам традиции. Однако, если вдруг тебе вздумается прогуляться тропинками этих исторических сказок в надежде обнаружить следы некоторых философских ключей, никогда не забывай, что подлинная тайна, подобно персонажам средневекового danse macabre, выглядит одновременно и комично, и жутковато, как образ одного французского доктора, ставшего героем кафешантанных песен, чьи заметки спустя полвека после его бесславной смерти помогли сделать имя многим учёным-геронтологам; в свою очередь, таинственные истории, сопровождаемые документальными свидетельствами, воспоминаниями очевидцев и всеми необходимыми атрибутами «научных феноменов» и «конспирологических тайн», часто оказываются не более чем мастерски разыгранными шутками, после многолетней выдержки в бочках наивной фантазии и слухов превратившимися в весьма крепкое зелье, что способно вскружить голову, но в конечном итоге не даёт ничего, кроме похмельного синдрома.
Я пишу тебе это, дорогой Филалет, не для того, чтобы отбить у тебя охоту читать биографии адептов или, тем более, подвигнуть на какие-либо мистификации или подлоги, но чтобы ты ясно понял: тот, кто достиг успеха в одном из приложений нашего искусства, может со значительным успехом применить своё мастерство в других областях, включая художественное творчество и общественные отношения; кроме того, нам не пристало судить друг о друге по той зыби на поверхности событий, которую обычно именуют «биографией»: волны бытия, порождаемые нашей подлинной личностью, доступны только взгляду субъекта, взирающего на эту поверхность со значительной высоты».
Зайдя на кафедру в начале следующей недели, мистер Абрахам обнаружил среди адресованных ему бумаг уведомление, в котором администрация факультета сообщала, что студент Айзек отчислен с курса в связи с переводом в другое учебное заведение, а именно в Университет Гвельфа. «Ясно, решил перебраться поближе к цивилизации», – констатировал профессор с иронией, в коей, тем не менее, ощущался привкус горечи. За последний месяц он привык к незримому присутствию молодого собеседника и, несмотря на то, что не получал ответных писем, находил некоторое интеллектуальное удовлетворение в причёсывании и отглаживании мыслей, каковые в его собственном мире уже много лет носили невзрачную робу очевидности.
«Вероятно, теперь у меня есть все основания перестать тратить время на эту корреспонденцию, поскольку к отсутствию писем от второй стороны прибавилось фактическое отсутствие адресата», – сделал вывод мистер Абрахам, однако никакого облегчения не испытал. «Впрочем, ничего не стоит узнать адрес студента в Гвельфе и хотя бы завершить сей импровизированный вводный курс алхимии, чтобы не жалеть о потраченном времени». Поскольку девушка-администратор уже закончила рабочий день, и на кафедре было безлюдно, если не считать нескольких слившихся с компьютером небритых ассистентов, профессору пришлось отложить выяснение адреса до более удобного случая.
Вечером, сидя в кабинете и задумчиво шаря взглядом по книжным полкам, мистер Абрахам натолкнулся на потёртую картонную папку без опознавательных знаков. Собственно, это происходило уже не в первый раз, но теперь хозяин кабинета всё же решил дать себе труд залезть на стремянку и выяснить, что за старые бумаги занимают место среди книг. В папке обнаружилась ксерокопия лабораторного курса минеральной алхимии Жана Дюбюи – английский перевод, выполненный студентами школы Les Philosophes de la Nature в конце 80-х годов прошлого века. Не без удовольствия профессор перелистал желтоватые страницы, останавливаясь на грубых рисунках, изображавших дистилляционные аппараты, символы алхимических субстанций и астрологические карты. «Хм, весьма кстати. Хорошее напоминание», – профессор положил папку на письменный стол и пододвинул к себе клавиатуру.
«Дорогой Филалет!
Теперь, мне кажется, настало время обсудить некоторые практические моменты. У тебя может сразу возникнуть вопрос: о какой практике идёт речь? Действительно, в рамках того, что я писал тебе раньше, алхимия являет собой метод, или же – в узком смысле – технологию; к чему следует её применить? Как уже было сказано, это определяется, прежде всего, конкретными целями оператора, а также его склонностями и врождёнными качествами.
Есть две типичные ошибки, кои делают начинающие при оценке алхимической практики. Первая скорее очевидна – людям, продвинувшимся в этом искусстве чуть дальше статьи в энциклопедии, начинает казаться, что всякий, проводящий время в лаборатории среди тиглей и реторт, является презренным раздувателем угля, «закопчённым мотыльком», над которым можно посмеяться вместе с автором Алхимической оды; однако прежде, чем присоединяться к чьему-либо веселью в нашем саду, следует как минимум обладать таким же знанием доктрины, каким обладал написавший её Красселаме (или скрывавшийся под этим псевдонимом Сантинелли). Неумелое использование вульгарного огня или химической посуды вследствие недостаточного понимания герметического учения не является поводом для насмешек над лабораторной практикой как таковой; тот, кто не осознаёт этого, похож на человека, смеющегося над виноделием только потому, что он видел неуклюжие пируэты пьяного на улице. Дурную службу в сём деле сослужили труды одного швейцарского психолога, который выбрал алхимическую литературу полигоном для своих умозрительных построений. Ничто так не завораживает современного читателя – в большинстве своём малообразованного, несмотря на «дипломы» – как эрудиция автора, независимо от того, для чего она используется и к какому результату приводит. Дилетантские рассуждения о герметической доктрине, занимающие сотни страниц, написанных «научным языком», и снабжённые внушительной библиографией, ссылками и загадочными иллюстрациями, заменили собой прабабушкины «сонники» – точно так же, как психоаналитики и различные «психологические группы» пришли на смену вышедшим из моды медиумам и спиритическим сеансам. В этом заключается вся правда о новом «алхимическом возрождении», толчок которому будто бы дала современная психология (хотя, безусловно, благодаря ей книгоиздатели теперь могут выпускать подлинные герметические трактаты не в убыток себе: что ж, во всём происходящем есть смысл, и в этом мире всегда будут те, кого ловко дурачит юноша в крылатых сандалиях).
Другая ошибка заключается в отождествлении жеста и собственно Делания. Писавший весьма сомнительные вещи на тему внутренней алхимии Израэль Регарди после первого же посещения лаборатории Альберта Риделя сказал следующее: «Не более нескольких минут понадобилось мне, чтобы осознать, насколько самонадеянным я являлся, безапелляционно утверждая, что алхимия может быть лишь психической и духовной. Всё, чему я стал свидетелем здесь и повторил затем сам, достаточно для того, чтобы с уверенностью сказать: настаивая исключительно на мистической интерпретации алхимии, я сослужил очень плохую службу древним мудрецам и философам». Такая самокритика, несомненно, похвальна; однако трудно сказать, что же в конечном итоге приобрёл обращённый в новую веру Регарди – кроме ожога лёгких, разумеется. При ближайшем рассмотрении, замена психоаналитической кушетки лабораторией сущностно является сменой декораций, в которых главное действующее лицо – оператор – чаще всего продолжает играть всё тот же спектакль с тем же печальным финалом.
Любые действия, совершаемые алхимиком – инвокации, медитации, ритуалы, дыхательные упражнения, операции с физическими субстанциями в лаборатории – согласно традиции, называются жестом и носят вспомогательный характер. Алхимия преследует трансцендентную цель, и в этом смысле изготовление некоего порошка, способного трансмутировать физические субстанции (каковой результат достижим, как тебе известно), может быть лишь промежуточным и, к тому же, необязательным этапом. Во всякой инициатической практике, какой бы традиции она не отвечала, никогда не следует гнаться за синицей; нужно всегда видеть впереди журавля, и тогда синица сама попадёт тебе в руки – если только ты вложишь все свои силы, весь свой талант и отвагу в преследование этого журавля. Однако тут необходимо помнить, что язык большей части алхимической классики является языком спагирии, и для того, чтобы понимать вполне алхимические трактаты – то есть, в традиционном смысле понимания – необходимо знать спагирию, чему хорошей опорой служит спагирический жест. Термин спагирия происходит от греческих слов («извлекать») и («соединять»), что является краткой репрезентацией алхимической парадигмы: в этом смысле, алхимия действительно может быть названа спагирическим искусством, поскольку в какой бы сфере единой Реальности ты не применял алхимические принципы, твои действия будут сводиться к спагирическим операциям, и знание таковых в узком смысле лабораторной практики принесёт тебе ощутимую пользу. Кроме того, ты не должен забывать, что субстанции, получаемые в ходе успешных лабораторных манипуляций, могут использоваться как вспомогательные средства или катализаторы, обеспечивающее эффективность внутренних преобразований таким же образом, как способствует им правильно выбранная астрологическая обстановка; такой субстанциальный «костыль» представляет собой неотъемлемую часть многих западных и восточных традиций.