Приношение Гермесу
Шрифт:
Лицо Абрахама помрачнело. Обычный человеческий «здравый смысл» в первый момент взял верх над всеми иными соображениями; он ощутил укор совести, поскольку в определённой степени был ответственен за произошедшее, и теперь ему следовало что-то предпринять, дабы уберечь Айзека от нежелательных последствий… Нежелательных для кого? Кривил ли душой мистер Абрахам, излагая свои соображения студенту? Желает ли он теперь взять на себя ещё большую ответственность и убедить его в необходимости лицемерить, изворачиваться и приспосабливаться ради неких общепринятых «выгод», которые ни он, ни сам профессор не считает таковыми? В следующую минуту сознание вернулось к мистеру Абрахаму, и он обнадёживающе кивнул Синтии.
– Конечно, сегодня же вечером.
Содержание письма, переданного на другой день администратору, сильно отличалось от того, что, по её мнению, должно было находиться в конверте.
«Дорогой Филалет!
Как-то раз один знакомый специалист в области лечения душевных болезней рассказал мне историю своего пациента, на которого неизгладимое впечатление произвела статья о различиях тибетского ламаизма красношапочного и жёлтошапочного толка. Эти сведения идеально укладывались в зреющую в его буйной голове теорию об истинной причине идейных расхождений между людьми, каковая, по его мнению, заключалась в пристрастии к определённого вида головным уборам. Причины войн, религиозных разногласий, партийной и классовой вражды, межэтнических столкновений и социальных катаклизмов, согласно его теории, состоят исключительно в осознанном или же бессознательном стремлении носить некую шапку или шляпу, фасон и материал которой служат предметом гордости и смыслом существования человеческого индивидуума. Папская тиара и митры епископов суть истинные движущие силы католической экспансии, нацистская каска – подлинная причина, заставлявшая её обладателей маршировать на площадях Берлина; шлем монгольского воина, увенчанный лошадиным хвостом, – тайна непобедимости армии Чингис Хана; всякая борьба за корону является борьбой за этот украшенный драгоценностями головной убор в самом буквальном смысле слова… И хотя у автора сих строк нет намерения погружаться в столь соблазнительное безумие, некоторые аспекты истории современной цивилизации заставляют задуматься над символизмом головных уборов и увидеть за ним нечто большее, чем просто капризы кутюрье. С Анатолийского полуострова, от восхода солнца ( – восход) в Грецию пришла мода на фригийскую шапку – головной убор Аттиса, символ варварства и дикой вольницы. Аттис, сын и любовник двуполого демона Агдистис, чей женский аспект известен нам как Кибела, повторил судьбу своего единственного родителя: в приступе безумия он кастрировал себя, породив культ галлов (Galli), евнухов, посвятивших себя Аттису и Кибеле и носивших женскую одежду. Фригийская шапка, как символ свободы стала официальным символом Римской республики. Вряд ли составляет загадку то, как и почему этот головной убор затем оказался на печати сената Соединённых Штатов Америки, на голове Вольтера и Марианны (символа Французской Республики), а также как фригийская шапка стала опознавательным знаком санкюлотов и радикалов, составивших ядро Французской Революции. В дополнение к вышеперечисленному фригийский колпак в средневековой Европе был приметой вольных профессий – ремесленников и разного рода artisan. Голову старого алхимика, увековеченного безымянным скульптором среди фигур парижского собора Нотр-Дам, а затем французским адептом Фулканелли среди фигур своей первой книги, венчает фригийская шапка – знак самопорождающей Матери-Кибелы, отрезанного члена Агдистис и чуждого греческой цивилизации азиатского духа вольности как отрицания фаллического стержня вертикальной иерархии. Вечно юный бог Гермес, за обладание мудростью трёх миров прозванный Триждывеликим, носит другой головной убор – petasus, или фессалийскую шапку с короткими полями, не лишённую элегантности в современном понимании, а также украшенную птичьими крыльями на некоторых изображениях, что символизирует полёт мысли и связь с небом.
Фессалию, страну Эола, повелителя ветров и родителя Философского Дитя, населяли люди, о которых византийская принцесса Анна Комнена сказала знаменитую фразу: «Никто не может придти и победить их, и ни один царь не сможет ими править». Пилос, фессалийская шапка с обрезанными полями, стала официальным головным убором воинов Александра Македонского. Голову Жоффруа Плантагенета, графа Анжуйского, также венчает пилос, на котором изображена чёрная пантера, великий герметический зверь Pan-ther. В средние века фессалийская шапка с широкими полями стала символом бродячих магов и ведьм, в каком качестве и сейчас появляется на школьных вечеринках и в детских комиксах; именно этой шапке народные легенды приписывали способность делать невидимыми её наиболее умелых обладателей…
В жизни каждого из нас, дорогой Филалет, наступает момент, когда нам приходится расстаться с инфантильными фантазиями о величии современной науки, о созидании без разрушения, о мастерстве, ограниченном рамками ремесла, о «светлом будущем», которое основывается не на знании природы (человеческой в том числе), а на абстрактных идеях, порождённых самовлюблённым невежеством нашего разума; выбравшись из сладкой ваты этого иллюзиона, нам следует укоротить поля нашего головного убора и стереть с него позолоченные звёзды и полумесяцы (что сделать значительно легче, чем отмыть фригийский колпак от крови французской аристократии и лжи либеральных «идеалов») и, взяв в руки украшенный карбункулом щит Плантагенета, достойно принять удар меча противника, кем бы он ни был; принять с благодарностью, как очищающие воды Иордана, как луч надежды, указывающий нам путь к звезде… Мне хочется надеяться, что ты хорошо понял, в чём соль моих непрошеных наставлений; и всё же, мы не должны забывать, что истинная и окончательная ясность достигается посредством огня и булата».
Короткое интермеццо весны заглушили первые ливни. Скамейки парка опустели и почти без следа растворились в малахитовых зарослях жимолости и боярышника. С окончанием сессии опустел и университет; в его коридорах теперь привольно жили солнечные пятна, изредка встречаясь с эхом хлопнувшей двери или телефонным звонком.
Работы на кафедре стало мало, но профессору нравилось навещать пустующее здание и смотреть на парк из окна. Кроме того, ему было приятно иногда переброситься с девушкой-администратором несколькими словами; тот факт, что она знала его тайну, больше не вызывал у него раздражения. Влечение профессора к Синтии было странным, как нечто постороннее, относящееся не к нему, а к одному из его образов себя, некоему персонажу, коим он мог бы стать, если бы ткань реальности была выкроена иначе… Однако жизнь живее наших умозрительных построений, и Абрамаху пришлось признать сам факт наличия такого влечения.
Они никогда не заводили разговор на тему их «маленькой тайны»; Синтия не задавала прямых вопросов, однако он будто знал, что на самом деле она хочет спросить, и обговаривал подспудную мысль, словно окапывал невидимое дерево. Он давно убедился, что это лучший способ объяснять то, что может быть представлено лишь как символ, и чему словесная репрезентация ни в коей мере не добавляет ясности. Такой же метод стрельбы по контуру мишени он часто использовал и в своих записях, включая послания бывшему студенту – как видно, не без успеха; похоже, и он, и Синтия понимали Абрахама и молча соглашались с такой формой общения.
Как-то раз, поднявшись по лестнице на свой этаж, он издалека заметил над столом Синтии странный яркий предмет. Подойдя поближе, он убедился, что это была огненно-рыжая шевелюра незнакомой девушки, худой и гибкой, в облегающем фиолетовом платье под горло. Заметив его немного ошалелый взгляд, девушка уверенно улыбнулась и представилась:
– Дана, ваш новый администратор. Вообще-то Даница, но все зовут меня Даной.
Профессор, поборов неловкость, хорошо рассмотрел её лицо. Зеленовато-жёлтые глаза, молочная кожа с еле заметными розовыми прожилками – вероятно, легко краснеет, вот и приучила себя не смущаться.
– Очень приятно. А что с Синтией, она заболела?
– Нет, она уехала из Лондона.
– Хм, интересно… А вы не знаете причину?
Дана внимательно посмотрела на профессора взглядом человека, который знает всё. Так же спокойно и без улыбки она изложила всю историю.
– Сразу после окончания сессии Синтия взяла неделю, чтобы проведать сестру, Айлин, кажется. Та живёт недалеко от Гвельфа со своим другом, мать давно умерла. У них ферма; разводят, вы не поверите, – она всё же слегка усмехнулась, – почтовых голубей. Специальных, для гонок. Говорят, неплохой бизнес…
Профессор молча ждал продолжения.
– В Гвельфе она заехала в гости к вашему бывшему студенту Айзеку, думаю, вы его хорошо помните и, в итоге, осталась у него. Они теперь живут вместе. Айзек вроде бы нашёл какую-то работу… Кстати, она оставила адрес для вас, если заинтересует.
Не дожидаясь ответа, Дана отклеила от своего настольного календаря жёлтый бумажный квадрат и протянула мистеру Абрахаму. Он механически поблагодарил её и побрёл к своей двери, разглядывая жёлтую бумажку как энтомологическую редкость. Им владели несколько противоположных чувств: с одной стороны, он испытывал досаду и разочарование, поскольку лишился единственного собеседника, который знал истинную личность профессора, помимо его верной супруги; с другой, он был искренне рад, что Синтия и Айзек теперь вместе. Этот неожиданный союз обладал весьма глубоким внутренним смыслом, и мистер Абрахам без малейших усилий распознал здесь почерк судьбы. Так же ясно он понял, что тут заканчивается его роль добровольного советчика и эпистолярного героя, и дальше путь молодой пары и его потайная дорожка расходятся надолго, если не навсегда. Всё, что ему теперь оставалось, это достойно попрощаться и в нескольких словах завершить свой письменный экскурс в область древнего искусства. Усевшись за стол, он бережно положил адрес рядом с тёмным экраном, глянул в окно на щедрые краски молодого лета и включил компьютер.
«Здравствуйте Синтия и Кастор (ты ведь позволишь мне так называть тебя, дорогой Филалет?).
Человеческое существо, приходя в этот мир, прежде всего ощущает его враждебность, инаковость и недобрую таинственность. Новорождённый плачет не столько от голода, сколько от необратимости сего воплощения, от страха бодрствования; насытив своё маленькое тело и согревшись материнским теплом, он находит убежище в глубинах сна, в пещере покоя и любви, из которой был изгнан законом кармы. С годами его сны будут удаляться от этого места, память о нём тускнеть, вера в незыблемость материального мира укрепляться, пока, под воздействием сколь услужливой, столь и назойливой современной цивилизации, он не начнёт верить, что стал человеком не сразу, что его «не было» до рождения в теле, что сны – лишь случайные импульсы отключённого мозга, и после смерти люди исчезают в никуда, так же, как появились из ниоткуда. Он привыкнет к мысли, что реальность, данная нам в физических ощущениях, – единственный надёжный ориентир, а все явления, не подчиняющиеся законам физики, равно как и странные совпадения, невероятные случайности, удары судьбы и улыбки фортуны – просто недостаток объективных данных, недобросовестный их анализ или отсутствие адекватной теории; дескать, нечего пенять на зеркало… Хотя наше сознание как раз и есть зеркало, а рожи корчит нам «окружающий большой мир», в котором грубая материя занимает подвальный этаж.
Но, к счастью, все уловки современной цивилизации (а точнее, её убогие уловки в особенности) не способны вполне обмануть человека, если он сумел, пройдя через кузницу общественной жизни и образования, сохранить своё ключевое качество – свободу. Эта свобода при наличии самой главной движущей силы вселенной – воли – может стать весьма эффективным двигателем, который способен поднять человека над плоскостью материальных феноменов и даже (со временем) развить у него органы сверхфизических чувств, в быту огульно именуемых «интуицией». Человек, осознавший ограниченность материальной парадигмы и возможность ответов на кардинальные онтологические вопросы за её пределами, обязательно начнёт искать выход за эти пределы и, осуществив его, окажется в том же положении, в каком он был много лет назад, лёжа на весах родильного отделения.