Чтение онлайн

При виде Кэндис я понимаю, почему устаревшее название туберкулеза до сих пор в ходу. Она лежит на передвижном шезлонге на краю террасы — в тени, но почти у самого солнцепека. Бледная, осунувшаяся, костлявая. На фотографии Кэт у нее роскошные белокурые волосы с золотистым отливом, а теперь они тусклые и жидкие. Мы с Кэт подходим к ней ближе, и я замечаю в ее внешности следы былой красоты: лебединая шея, выразительно очерченные губы, как у фарфоровой куклы, глаза цвета сочной зеленой травы. Кэндис пытается приподняться на шезлонге, но снова падает в подушки и протягивает к Кэт руку. По ее щекам текут слезы.

— Девочка моя! — Голос у нее по-прежнему мелодичный. — Моя малышка! Ты приехала! Ты здесь.

Кэт стоит возле меня, на удалении от матери, и смотрит на женщину, что лежит в шезлонге. Мне неведомо, о чем она думает, но я уверена, что Кэт силится понять, как это усохшее полупрозрачное существо может быть ее матерью. Почему голосом, который она все еще помнит, к ней обращается скелет, укравший тело ее матери. Несмотря на наш с ней недавний разговор, Кэт не готова увидеть мать такой, какой та предстала ее взору. Да и какой ребенок был бы готов?

Я беру Кэт за руку, и мы вместе делаем шаг вперед. Снова останавливаемся.

— Кэт! — устало произносит Кэндис, не в силах держать на весу руку. — Это я, дорогая. Это я. Твоя мама.

Кэт поднимает на меня глаза, потом смотрит на мать. Кэндис чуть запрокидывает назад голову и разглядывает меня, словно только что заметила.

— Все будет хорошо, милая, — шепчу я девочке. — Помнишь, что я тебе говорила?

Кэт крепче стискивает мою ладонь, и мы делаем еще шаг к шезлонгу. Кэндис снова тянет к ней руку. Девочка уже совсем близко от матери, стоит сделать один шажок, и та прикоснется к ней. Но Кэт поворачивается и льнет ко мне. Кэндис вновь обращает взгляд на меня, и в ее красивых глазах читается глубокая печаль.

Я смотрю в ее глаза, полнящиеся материнской любовью, и говорю ей то же самое, что сказала Кэт:

— Все будет хорошо. Еще минутку.

Видимо, мои слова вселяют уверенность в Кэндис. Она опять опускает взгляд на дочь и, держа ладонь на животе, произносит наигранно спокойным тоном:

— Кэт, я так рада, что ты приехала. — Я отчетливо слышу неестественность в ее голосе. — Я очень по тебе скучала. Каждый день молила Бога о встрече с тобой. Прости, что мы так долго были в разлуке. Я… я не знала, где ты. Надеялась, что вот поправлюсь немного и поеду тебя искать. Но я… прости, что мне не удалось найти тебя раньше. Прости, Котенок.

И вот когда с губ Кэндис слетает это ласковое прозвище, которым она, вне сомнения, называла дочь много раз, я чувствую, как Кэт отпускает мои пальцы и чуть-чуть отодвигается от меня в сторону матери. Мне одновременно и радостно, и больно.

Кэндис замечает перемену в поведении дочери и опять устало вскидывает руку. На этот раз Кэт берет ее. Кэндис начинает притягивать дочь к себе.

Медсестра, которая привела нас во внутренний дворик и до сей минуты молча стояла рядом со мной, выступает вперед.

— Не надо так близко, миссис Хокинг. Мы же не хотим, чтобы малышка заразилась?

Не выпуская ладошки Кэт, Кэндис замирает. Их согнутые в локтях руки образуют треугольник, будто они приготовились состязаться в силе рук.

По лицу Кэндис катятся слезы.

— Если б можно было, я обняла бы тебя, Котенок. Если б это не было опасно, я прижала бы тебя к себе.

Кэт внезапно наклоняется и кладет голову на колени матери. Свободной рукой Кэндис гладит дочь по волосам. Они нашли способ воссоединиться.

Вторая медсестра приносит для меня стул, ставит его рядом с шезлонгом, и я с благодарностью сажусь. Наблюдаю за матерью с дочерью. Восхитительное зрелище. Но сердце щемит от страха. Долгое время никто ничего не говорит. Наконец Кэт поднимает голову, оборачивается ко мне, и я вижу, что она эмоционально истощена. Протягиваю к ней руку, она подходит ко мне, я усаживаю ее к себе на колени, но так, чтобы она могла, прислонившись к моей груди, держать мать за руку.

Кэндис смотрит на меня одновременно с облегчением и тоской во взоре.

— Мы с вами знакомы? — шепотом спрашивает она.

— Нет.

— Вас прислал Мартин? Он… он приедет?

Кэт, услышав имя отца, чуть напрягается у меня на коленях. Я ласково похлопываю ее по ноге. Это не ускользает от внимания Кэндис.

— Мартин не приедет.

— Простите, напомните, пожалуйста, как вас зовут?

— Софи.

Проходит несколько секунд.

— Как… почему… — Голос Кэндис обрывается. Конечно, она понимает, что в присутствии Кэт я не могу ответить на все ее вопросы. Я кивком заверяю ее, что готова дать необходимые объяснения.

И начинаю рассказывать о нашем путешествии на поезде: о том, какие пейзажи мелькали за окном, об остановке в Лос-Анджелесе, о высоких кактусах, которые мы увидели впервые. Веду свой рассказ оживленным беспечным тоном, сообщая этой женщине все, что могла бы поведать ей Кэт, если бы жизненные обстоятельства не превратили ее в замкнутого ребенка. Кэндис улыбается, слушая мои описания, но при этом нервно поглядывает на дочь. Естественно, ее настораживает, что я говорю за двоих.

Про себя я умоляю Кэндис не спрашивать почему, и она, должно быть, это чувствует. Делясь впечатлениями, я легонько раскачиваюсь на стуле в надежде, что убаюкаю Кэт и она заснет. Кэндис наблюдает за мной как зачарованная, но в ее лице отражается мука. Думаю, она понимает, что я люблю ее дочь, а та, должно быть, крепко привязалась ко мне. Кэндис это смущает. На ее месте я тоже была бы озадачена. Наконец Кэт крепко засыпает. По моей просьбе первая медсестра приносит из холла большие диванные подушки и устраивает для Кэт постель на каменных плитах дворика в нескольких ярдах от нас. Я кладу туда девочку и возвращаюсь на свое место. Затем медсестра удаляется, уводя с собой остальных пациентов, кроме одного — пожилого джентльмена, дремлющего в своем шезлонге.

— Кто вы? — устало, но с неподдельным интересом осведомляется Кэндис. — Где Мартин? Почему Кэт молчит?

Я ждала этих вопросов, но все равно пребываю в растерянности, пытаясь решить, с чего начать. Многое из того, что мне предстоит рассказать, не для слабонервного человека.

— Даже не знаю, как вам все объяснить, — наконец молвлю я.

Возможно, по моей интонации Кэндис догадывается, что Мартина нет в живых, ибо, не дожидаясь, когда я продолжу, она спрашивает слабеющим голосом:

— Он… он умер?

— Думаю, да.

Я даю Кэндис время усвоить эту новость. Она отворачивается от меня, смотрит на пески, на пустынный горизонт. Потом снова обращает ко мне лицо, и я вижу, что в ее глазах блестят слезы.

— Что с ним случилось?

— Вам известно, что он жил в Сан-Франциско?

— Нет.

— Вам известно, что там произошло? Слышали про землетрясение?

— Д-да. Кэт тоже там была? — Ее голос пронизан страхом.

— Да. Но теперь все хорошо. Мы… несколько дней нам пришлось несладко… нам с ней. Было страшно. Но она не пострадала.