Чтение онлайн

…Зашёл в мастерскую к Хвосту. Он занят: наехали в Париж русские рок-музыканты – Юрий Шевчук, Гарик Сукачёв, группа «Колибри». Хвост – центр тусовки, все его знают, и он всех знает, всем помогает, налаживает контакты, устраивает концерты, быт. Вообще мне странно – артисты, которые в России собирают ревущие стадионы, здесь, в Париже, находятся в самых стеснённых обстоятельствах. Девочек из «Колибри» подвёл менеджер, они оказались в незнакомом городе без связей, без контрактов, почти без денег… К вечеру так или иначе всё образуется, все собираются в сквоте, соображается ужин, вино, достаются гитары, оканчивается всё замечательным джем-сейшеном.

… Едем с Хвостом на Блошиный рынок – ему надо купить кое-какой инструмент для его деревянных скульптур. Парижский Блошиный рынок – это особый город в городе, он занимает огромную территорию. Чего там только нет! Парижане ездят сюда, как на прогулку и чтобы провести время. Идём по аллее, глазеем по сторонам, вдруг чувствую в кармане у себя чью-то, явно не мою, руку. Раздосадованный, бью по ней – рука исчезает. Но тут вижу, что группа арабов перемещается от меня и пристраивается к идущему впереди Хвосту. Предостерегающе кричу Алёшке, но арабы испаряются, как будто понимают по-русски. Купив, что надо, насмотревшись на разные диковины, устраиваемся на веранде кафе и пьём пиво. Солнышко светит, толпа галдит разноязыко – хорошо…

Следующий раз мы встретились уже в Москве, когда он, наконец, вернулся. Была большая выставка его работ, приехали деревянные скульптуры из Франции, макеты его реставрационных работ. Были большие планы…

Переводчик. Живет в Санкт-Петербурге.

В 1968 году Юра Сорокин получает наследство, огромные по тем временам деньги, и начинает с ним расправляться.

Я тому свидетелем не была, но многое слышала о периоде, когда он был богат. Слышала от него и от многочисленных друзей. Богатство, нежданно свалившееся, – огромное испытание, и не все его выдерживают. К счастью, длился этот период не долго. Участвовала в расправе масса народу.

Были, естественно, грандиозные попойки, пили попеременно то у Сороки, то у Хвоста, благо жили они в пяти минутах ходьбы – Хвост на Греческом проспекте, а Сорока на 7-й Советской. Деньги раздавались направо и налево. Что-то он послал своей маме, которая в это время жила в другом городе. Самым мудрым поступком Сороки было то, что он одолжил денег своим коммунальным соседям и никогда не требовал возврата долга, тем самым поставив “бедолаг” в зависимость, что было крайне важно при его вольном образе жизни. Можно было не слишком опасаться, что соседи вызовут милицию или настучат куда следует при нарушении норм коммунального общежития.

Себе Юра купил под нажимом Хвоста огромный приёмник с проигрывателем, фотоаппарат “Миг” и заграничную монографию о поп-арте в букинистическом магазине. Но было и счастье – две длительные поездки с друзьями. Одна в Грузию с художниками, москвичами Люсей и Лёшей Лобановыми, а другая в Армению и Среднюю Азию с Алёшей Хвостенко.

Путешествия были настолько яркими, что вспоминал Юра о них, как об одном из самых значительных событий своей жизни. Впрочем, “Путешественником” Сорокина прозвали задолго до этих поездок, он был истовым ходоком, пешеходом, исколесившим пол-России. Но Средняя Азия была откровением, даже стихи стали возникать у него именно там. Как он рассказывал, свое первое стихотворение сочинил “после страшного подпития, искупавшись в родоновой ванне” и, наверное, выкурив местной травки. Одно из ранних стихотворений посвящено Хвосту.

Поскольку поездка с Хвостом была вторая по счёту, она не была столь беззаботной и гладкой, как первая, так как денег поуменьшилось.

Им приходилось даже подрабатывать с помощью уже упомянутого фотоаппарата “Миг”, который мгновенно выдавал карточки, чем поражал воображение местных жителей. Были переезды на грузовиках и даже на ослах. По пути они покупали книги, бывшие в дефиците в Ленинграде. К концу своего турне стали продавать всё, что можно было продать и даже свой замечательный фотоаппарат, а в самом конце пришлось давать телеграмму друзьям, чтобы те прислали деньги на обратный путь.

Вернулись всё равно героями и счастливцами.

Художник-реставратор. С 1979 г. живет в Париже.

… Приходится начать с фактов, многим известных. Знакомство Сережи с Анри и Алешей произошло в конце 50-х – начале 60-х годов в среде театрально-художественной и литературной московско-ленинградской богемы (на фоне Алешиной песни «Не то» [1] ).

Московские художники Женя Измайлов, Ваня Тимашев, Вадим Космачев и Сережа были в те годы, пожалуй, первыми ценителями и поклонниками песен Анри и Алеши в Москве. Именно в их кругу появлялся Алеша со своей гитарой и со словами: «Мы вот тут новую песню сочинили», – и гремел «Потоп». Замечу здесь, кстати, что у Сережи была привычка задавать один и тот же вопрос: «Чьи слова?», так что авторство и «Сучки с сумочкой», и «Рая» в те времена не ставилось под сомнение – Хвост отвечал: «Анри», про другие говорил: «Наши».

Позже, когда Хвост перебрался в Москву, Анри и Леня Ентин наезжали уже в их общую с Алисой комнату в коммуналке Мерзляковского переулка, здесь и продолжалось совместное творчество. Обстановка в комнате была, как и у всех «поющих прелюдии», – никакая, зато на задней стенке шкафа, отгораживавшего тахту, красовался ковер из репродукций и открыток – личный музей для Алисы и еще не появившейся Анюты.

Если Алешину одаренность Сережа оценил сразу, то объем и глубину хвостовской эрудиции в области литературы открывал для себя постепенно, а по-настоящему оценил их уже здесь, на Западе, назвав Алешу «ходячей антологией русской поэзии». Художественные вкусы их во многом совпадали. Оба свободно читали по-английски и еще в Москве, не дожидаясь переводов, познакомились и с Пинтером, и с Бекетом. Поэтому, когда режиссер стокгольмского театра «Шахразад» Вилли Карлссон, с которым в начале 80-х работал Сергей, поделился с ним мечтой о постановке современной пьесы, Сережа с полной ответственностью назвал ему Хвоста как возможного автора. Так появилась пьеса «Синдром Робинзона», поставленная по-английски в 1983 году в Стокгольме [2] .