Чтение онлайн

Через гостиную, плюшевый уют которой не чистили с прошлого века, проплыли в небольшую комнатку, где красовалось громадное раскладное кресло с обивкой из белой кожи и подставками с двух сторон, к которым крепились мельхиоровые столики, а на них в специальные отверстия вставлено было множество острых металлических палочек и иголок самых неожиданных конфигураций. Кресло производило впечатление сценического механизма, одновременно комического и устрашающего.

Давыдов поспешил успокоить:

— Ничего тут страшного нет, господа! Это просто зубоврачебное кресло будущего. Новейшая мысль швейцарских инженеров. У меня брат закончил там инженерную школу и прислал мне этот пыточный станок, вы знаете, для чего? Взгляните правее, там шкаф с макетами коробок известнейших швейцарских шоколадов. Что сие значит? А то, что кресло это прислано для моего устрашения — как вам это нравится?! Таким образом братушка решил отучать меня от сладкого и бороться с ожирением, которое, да-с, заставило батюшку нашего раньше срока покинуть сей мир прелестный. Причем зубы его покинули юдоль наслаждений еще лет на десять раньше, чем он сам. Брат якшается в Швейцарии со знаменитыми психиатрами и те посоветовали ему провести в мой адрес такую психологическую атаку. Каково! А Жорж просмотрел пару книжонок и породил идею…

— К делу! К делу! — перебил Давыдова Жоринька. — Серж, забирайтесь в кресло! Вы же у нас храбрец? Так… — Он уже пристегивал Эйсбара неведомо откуда выскочившими шелковыми ремешками. — Откройте пасть. А вы, Родион Глебыч, смешивайте порошочки, пора уже. — И правда, Давыдов натянул белый колпак и взялся за флаконы и стекляшки, которыми был уставлен небольшой зеркальный столик, стоявший неподалеку. — Все мы читали рассказ Антона Павловича Чехова «Хирургия». А вот представьте себе поворот сюжета: врачеватель с помощью этих штук превращает пациентов в мертвецов, но вводит им такие хитрые порошочки, что они оживают, и он начинает ими управлять? Ну, какова пьеска? — Жоринька наклонился над Эйсбаром, и тот понял, что имела в виду Ленни: лицо у Александриди было мертвенно-белого цвета, точно из мрамора. Казалось, глазницы должны быть пустыми и белыми. Однако зрачки Жориньки были расширены настолько, что напоминали глаза кошки. «Кокаин! — пронеслось в голове у Эйсбара. — Вот что за порошочки толчет Родион Глебович». В этот момент что-то зажужжало у него прямо перед глазами. Жоринька держал в руке вращающееся сверло.

— Но-но, — хотел отодвинуть его руку Эйсбар, но понял, что не может пошевелиться.

Жоринька смотрел Эйсбару прямо в глаза неприятно пустым взглядом.

— Неплохо развит сюжет Антона Павловича, не правда ли, Эйсбар? — медленно, почти по слогам произнес Жорж.

— Моторчик, моторчик, электрический моторчик, смотрите, Ленни, — веселился Давыдов, одновременно спокойно вынимая из руки Жориньки сверло. Нажав на какой-то рычажок, он выключил его. Ленни, вспотевшая от неожиданной сцены, расстегивала ремешки, которыми был пристегнут Эйсбар. Давыдов увлек Жориньку в гостиную. Послышался грохот. Кто-то из них явно упал мимо кушетки.

— Кокаин, — шепнул Гесс, который попробовал порошок.

— Да и черт бы с ним, что кокаин, — отозвался Эйсбар. — Зато как смотрит! И какое лицо — редкий гример сделал бы такую фактуру. Да, это, знаешь ли, будет «ворон».

Ехали обратно, фары автомобиля высвечивали впереди небольшой полукруг на дороге. Все вокруг было погружено в кромешную тьму, будто машина двигалась в зарослях черного бархата. Водитель предложил включить крохотные лампочки, вмонтированные в дверцы, — стало уютно. Гесс крепко спал. Что-то даже пел во сне, тихонько, на два голоса, кажется, модную кафешантанную песенку про влюбленных спорщиков, которые доказывают, что каждый делает что-то лучше, чем другой, — лучше танцует, выше прыгает, глубже копает, быстрее пьет ликер. Когда Гесс замычал известный припевчик, Ленни с Эйсбаром одновременно улыбнулись. Они сидели вдвоем на заднем сиденье.

— К нам? — спросил Эйсбар Ленни, пробираясь горячими пальцами под рукав ее пальто. — Мы с Андреем остановились в одной квартире, но она очень большая.

Ленни в замешательстве пожала плечами.

— Нет, наверно, нет, — ответила она и сразу расстроилась, что отказалась. Он же наверняка будет настаивать. Но Эйсбар кивнул.

— А знаете… — Ленни хотела рассказать Эйсбару, что, когда они уезжали с дачи, полусонный Жоринька поймал ее за руку и деловито предложил остаться «на вечерок, мы тебя не разочаруем, сказочно проведем время, милая Ленни». Но не стала рассказывать.

Эйсбар в этот момент тоже вспомнил реплику Жориньки: «Хочешь иной раз сорвать цветок удовольствия, а он оказывается каменным».

Въехали в город. Появились огни уличных фонарей. Гесс перестал петь и просто похрапывал.

— Мне к Вознесенской церкви, на Фонтанку, — сказала Ленни шоферу.

— Значит, не зайдете? — переспросил Эйсбар, когда машина остановилась и Ленни поставила ногу на ступеньку около высокого колеса.

Она покачала головой, не глядя на него, пробормотала:

— В следующий раз, — и быстро направилась к дому своей подпрыгивающей походкой.

«Воробьишка», — подумал Гесс, открыв глаза.

…Крушение — или взрыв — дирижабля должно было стать ключевым эпизодом фильмы. Но Долгорукий до сих пор толком не дал ответ по поводу его финансирования. Эйсбар предполагал частично использовать фрагменты кинохроники, запечатлевшей появление дирижабля в небе над Петербургом в 1916 году. Полет был совершен во время торжеств,– связанных с двадцатилетним юбилеем коронации августейших супругов — Николая II и Александры Федоровны. Он сам делал тогда съемку вместе с оператором Радловым — еще для французов, для киножурнала «Пате-Гомон». Негатив же, словно предчувствуя, что тот может понадобиться, приберег и напечатал с него позитивную копию.

Серебристая туша дирижабля величественно плыла над взлетным полем новенького аэродрома, за ней тянулся императорский стяг. Было известно, что царствующая чета находится там, внутри воздухоплавательного аппарата. После приземления Николай и Александра вышли на веревочный трап. Однако их выход позволено было снимать только Александру Ожогину, только ему предоставлялось высочайшее разрешение на синематографическое портретирование представителей царствующего Дома. Ожогин… Лара Рай… электрические лампочки… пожар… Эйсбар потряс головой, отгоняя видение. Впрочем, этот фрагмент был изъят тогда из киножурнала — обсуждалось, что император подверг себя и царицу большой опасности, ступив на борт воздухоплавательного аппарата, и что не стоит волновать общественность.

У Эйсбара на пленке имелось начало подъема дирижабля в воздух: несколько десятков офицеров, которые держат крепежные канаты, сам полет, развевающийся стяг, запрокинувшая головы толпа на взлетном поле. Котелки, смокинги, пиджачные пары, мундиры, шляпки, пелерины, кружевные зонтики… Удивленные лица, с недоверием и улыбкой смотрящие прямо в объектив. Была еще небольшая сценка, тоже не показанная в киножурнале: около опустевших трибун одиноко стоит столик буфетчика, ветер опрокидывает бокалы, буфетчик пытается их ловить, следующий порыв опрокидывает бутылки, из них льется по столу пенящаяся жидкость, и уже сам буфетчик в ажиотаже сбивает со стола многоярусный поднос с пирожными. Настоящая комическая сценка — именно за это эпизод из киножурнала и вырезали. Но в негативе он остался, и теперь Эйсбар нашел ему место в монтажном ряду, сделав прелюдией к взрыву дирижабля, по поводу которого у них с Долгоруким происходил окончательный разговор в ресторации гостиницы «Метрополь». Долгорукий упирался. Не то чтобы отказывал, но и не давал согласия.

Они сидели в углу зала со знаменитым полупрозрачным потолком цветного стекла, сквозь который лился мягкий окутывающий свет.

— Скажу вам честно, Сергей Борисович, даже для нашего проекта взрыв дирижабля оказался достаточно финансовоемкой акцией. Может ли быть какое-то альтернативное решение? Вы сказали, у вас есть хроника…

— Странно, князь, что вы идете на попятную в самый неподходящий момент. Вы предлагаете переписывать сценарий? Сейчас? Это исключено. Хроника будет использована фрагментарно — кстати, необходимо позаботиться о том, чтобы были улажены все вопросы по ее использованию с «Пате-Гомон», они законные владельцы съемки. — Долгорукий кивнул, и Эйсбар продолжил: — Мне нужны крупные планы дирижабля в воздухе. Он должен быть украшен шелковыми полотнами с изображением фамильного герба царствующей семьи. Я понял, что мы не можем показывать августейшие лица в окнах дирижабля, хотя, надеюсь, вы понимаете, в контексте дальнейшего взрыва это было бы фурором, но согласен с вашими доводами. Однако мне кажется, мы могли бы показать принцесс, которые с земли смотрят на плывущий сквозь облака воздухолет. Их хрупкие, будто хрустальные профили, тончайшие линии, как средневековое кружево… — начал фантазировать Эйсбар.