Чтение онлайн

Какой-то пассажиръ, нмецъ, говорилъ намъ еще въ вагон, что въ Германіи очень любятъ Шекспира и что театръ будетъ полонъ. Предсказаніе оправдалось: вс шесть ярусовъ были полнехоньки и оставались таковыми до самаго конца спектакля; это доказывало, что въ Германіи Шекспиръ нравится не одной галлере, но и партеру и ложамъ.

Будучи другой разъ въ Маннгейм, мы слушали какое-то шаривари — или же оперу — подъ названіемъ «Лоэнгринъ». Стуку, грому и треску было сверхъ всякаго вроятія, и отъ всего злосчастнаго вечера въ памяти у меня остались только т страданія, которыя заставляли меня, словно отъ физической боли, стискивать зубы. Но были обстоятельства, заставлявшія меня оставаться, и я досидлъ до конца, хотя и теперь еще воспоминаніе объ этихъ невыразимыхъ мукахъ заставляетъ меня иногда содрогаться. Необходимость молчать и сидть спокойно еще боле увеличивала мучительность такого положенія. Я сидлъ въ лож вмст съ восемью или десятью незнакомыми лицами, между которыми были и дамы, что и заставляло меня сдерживаться, но, при всемъ томъ, были моменты, когда я съ трудомъ удерживался отъ слезъ. По мр того, какъ завываніе, крики и ревъ пвцовъ а громъ, трескъ и взрывы громаднаго оркестра длались все боле и боле громкими и оглушительными, я еле удерживался отъ крика, и непремнно бы закричалъ, если бы не былъ окруженъ публикой. Никто, конечно, не удивился бы моимъ крикамъ, если бы съ меня сдирали кожу, но крикъ въ театр въ то время, когда идетъ опера, безъ сомннія, поразилъ-бы ихъ и заставилъ бы обратить на меня вниманіе, хотя въ настоящемъ случа я, право, предпочелъ бы быть ободраннымъ. По окончаніи перваго дйствія наступилъ получасовой антрактъ и я могъ бы выйти и отдохнуть немного, но не ршился, потому что чувствовалъ, что не совладаю съ искушеніемъ и сбгу. Около девяти часовъ быть другой получасовой антрактъ, но я былъ уже настолько измученъ, что остатокъ энергіи покинулъ меня и единственное желаніе, которое я въ себ еще сознавалъ, это было желаніе остаться одному. Всмъ этимъ я вовсе не хочу сказать, что и остальная публика чувствовала то же самое, что и я; совсмъ напротивъ. Потому ли, что ей дйствительно нравился весь этотъ шумъ, потому ли, что она хотла привыкнуть къ нему, чтобы потомъ полюбить его, я ничего не могъ сказать по этому поводу, но только она вела себя такъ, какъ будто онъ ей очень нравился. Вс терпливо сидли на своихъ мстахъ и имли довольный и счастливый видъ, какъ коты, которымъ чешутъ за ухомъ; всякій разъ, какъ падалъ занавсъ, вс разомъ поднимались со звоихъ мстъ и разражались цлымъ ураганомъ апплодисментовъ, а разввающіеся носовые платки словно снгомъ наполняли весь театръ. Это было совершенно для меня непонятно, такъ какъ, безъ сомннія, въ числ публики было не мало лицъ, которыхъ ничто не удерживало въ театр противъ воли; къ тому же и ложи вс были также полны подъ конецъ, какъ и въ начал спектакля. Все это служитъ доказательствомъ, что публика дйствительно ощущаетъ удовольствіе.

Сама пьеса была тоже весьма любопытна.

Что касается костюмовъ и декорацій, то они были достаточно хороши, но нельзя сказать того же объ игр.

Актеры не столько дйствовали, сколько говорили и притомъ всегда самымъ свирпымъ, бурнымъ тономъ. Это, если можно такъ выразиться, была какая-то повствовательная игра, гд каждое дйствующее лицо тянуло свой безконечный монологъ и при этомъ на что-то жаловалось.

Мста весьма обыкновенныя въ другихъ операхъ, когда теноръ и сопрано стоятъ у рампы и поютъ замирающими голосами свой дуэтъ, то протягивая другъ къ другу руки, то отнимая ихъ, то прижимая ихъ къ груди съ различными жестами — такихъ мстъ немало попадается въ этой опер; здсь каждый бснуется самъ по себ, не обращая вниманія на другихъ. Каждый по очереди поетъ свой обвинительный актъ подъ аккомпаниментъ всего оркестра въ 60 инструментовъ; когда же такой пвецъ кончитъ, и слушатель начинаетъ питать надежду, что дйствующія лица, наконецъ, пришли уже къ соглашенію и производимый ими шумъ. уменьшается, вдругъ начинаетъ пть громадный составленный, вроятно, изъ сумасшедшихъ, хоръ, и въ теченіе 2-хъ или 3-хъ минутъ я снова переживаю вс т мученія, которыми терзался, когда горлъ сиротскій пріютъ.

Среди этого терзающаго слухъ шума выдалось всего одно мстечко, доставившее намъ ощущеніе неземного блаженства и покоя. Это былъ свадебный хоръ въ 3-мъ акт въ то время, когда проходитъ пышная процессія. Для моего непосвященнаго уха это была дйствительно музыка, — могу даже сказать божественная музыка. Въ то время, когда моя измученная душа съ жадностью пила бальзамъ этихъ очаровательныхъ звуковъ, мн казалось, что я готовъ снова еще разъ перестрадать уже испытанное, если наградою за мученіе будетъ повтореніе этой мелодіи. Вотъ гд заключается гвоздь всей оперы. Этотъ хоръ, великолпный уже самъ по себ, кажется еще лучше при сравненіи со всею остальной музыкою. Въ опер хорошая арія кажется еще лучшею, чмъ, если бы она была пропта отдльно; подобно тому какъ и честность въ человк на политической арен блеститъ ярче, чмъ гд бы то ни было.

Изъ всего этого я вывелъ заключеніе, что нмцы ничего такъ не любятъ, какъ оперу. Они просто влюблены въ нее. Это является естественнымъ результатомъ не только привычки, но и всего воспитанія. Мы, американцы, повидимому, тоже любимъ оперу, но разв одинъ изъ пятидесяти, посщающихъ у насъ оперу, дйствительно любитъ ее, остальные же сорокъ девять ходятъ туда или по привычк, или же затмъ, чтобы запастись темами для разговора и разыгрывать изъ себя знатоковъ. Эти послдніе во время хода пьесы имютъ обыкновеніе подпвать, чтобы публика видла что они слушаютъ эту оперу уже не въ первый разъ. Къ величайшему моему сожалнію, люди эти чрезвычайно долговчны.

На этомъ спектакл какъ разъ передъ нами сидли дв дамы: хорошенькая молодая двушка лтъ семнадцати и особа, сильно смахивающая на старую дву. Въ антрактахъ он разговаривали между собою и я понималъ ихъ, хотя нмецкая рчь съ нкотораго отдаленія совершенно для меня непонятна.

Сначала он нсколько остерегались насъ, но потомъ, услышавши, что я говорю со своимъ компаньономъ по-англійски, перестали стсняться и я имлъ возможность подслушать кой-какіе ихъ секреты, впрочемъ, виноватъ — ея секреты — т. е. секреты старшей изъ дамъ, такъ какъ молодая двушка только слушала и не произносила ни одного слова, ограничиваясь утвердительными кивками головы. Какъ хороша и мила была она! Мн страшно захотлось, чтобы она заговорила. Но, очевидно, она была погружена въ свои мысли, въ свои двическія мечты и находила большее удовольствіе въ молчаніи. Но это были не сонныя грезы — нтъ, она не дремала, она бодрствовала, она была оживлена; она ни минуты не сидла спокойно. Какой чудесный этюдъ вышелъ бы изъ нея! На ней было платье изъ нжной шелковой матеріи, отдланное тонкими, изящными кружевами, плотно облегавшее молодыя округленныя формы ея и сидящее на ней, какъ кожа на рыб. Она имла большіе, глубокіе глаза съ длинными пушистыми рсницами, щеки, какъ два персика, подбородокъ съ ямочкой и хорошенькій маленькій ротикъ, подобный свжему, росистому бутону розы. Она казалась такою чистой, такой изящной, красивой и очаровательной и напоминала собою голубку. Въ продолженіе долгихъ часовъ я ждалъ, чтобы она заговорила. Наконецъ, мое желаніе исполнилось: она раскрыла свои пунцовыя губки и высказала волновавшія ее мысли и при томъ съ такимъ неподдльнымъ и милымъ воодушевленіемъ:

— Тетя, — сказала она, — я чувствую, что по мн ползаетъ, по крайней мр, пятьсотъ блохъ.

Число это, вроятно, выше средняго. Даже можно наврное сказать, что оно немного превышаетъ среднее. По оффиціальному отчету министерства внутреннихъ длъ за текущій годъ среднее число для молодой особы (если она одна) въ великомъ герцогств Баденскомъ можно принять въ 45 блохъ, для пожилыхъ же особъ число это измнчиво и не можетъ быть опредлено, такъ какъ всякій разъ, когда какая-нибудь молодая двушка находится въ присутствіи своихъ родственниковъ, то количество блохъ у этихъ послднихъ тотчасъ же уменьшается, увеличиваясь, наоборотъ, у нея самой. Она играетъ, такимъ образомъ, роль какой-то ловушки. Это милое молодое созданіе, сидвшее вмст съ нами въ театр, совсмъ не сознавая того, собрала цлую коллекцію. Благодаря ей, многія худощавыя пожилыя особы, сидвшія въ нашемъ сосдств, были вполн счастливы и наслаждались спокойствіемъ.

Среди многочисленной публики на этомъ спектакл сильно выдлялись восемь дамъ, сидвшихъ въ шляпкахъ. Какъ бы хорошо было, еслл бы и въ нашихъ театрахъ дамы, сидящія въ шляпкахъ, составляли бы исключеніе! Собственно говоря, въ Европ ни дамамъ, ни мужчинамъ не дозволяется входить въ залъ въ шляпахъ, въ пальто, съ зонтиками и тросточками; но въ Маннгейм правило это соблюдается не строго, такъ какъ большая часть публики состоитъ изъ прізжихъ, среди которыхъ всегда найдется немало такихъ боязливыхъ дамъ, которыя боятся, что опоздаютъ къ позду, если имъ придется зайти по окончаніи спектакля въ уборную за своими шляпками. И все-таки большинство прізжихъ предпочитаетъ лучше рисковать опоздать къ позду, нежели погршить противъ правилъ приличія и въ теченіе трехъ-четырехъ часовъ привлекать всеобщее вниманіе.

Три или четыре часа это не малый промежутокъ времени, чтобы просидть на одномъ мст, все равно, привлекаешь ты на себя общее вниманіе или не привлекаешь, а вдь есть и такія оперы Вагнера, которыя оглушаютъ васъ цлыхъ шесть часовъ подъ-рядъ! Но публика сидитъ до конца, наслаждается и была бы не прочь, чтобы оперы тянулись и еще дольше. Одна нмка въ Мюнхен говорила мн, что музыка Вагнера никому съ перваго раза не нравится, что понимать и цнить ее научаются только со временемъ, слушая ее какъ можно чаще; что научившись такимъ образомъ любить ее, всякій такъ сильно къ ней пристращается, что не можетъ обойтись безъ нея. Она говорила, что шесть часовъ Вагнеровской музыки совсмъ не такъ уже много, и прибавляла, что этотъ композиторъ произвелъ въ музык коренной переворотъ и похоронилъ одинъ за другимъ всхъ прежнихъ композиторовъ. Она утверждала, что оперы Вагнера имютъ передъ всми другими то неоцнимое достоинство, что музыкальны не только въ отдльныхъ мстахъ, какъ другія, но сплошь, отъ первой и до послдней ноты могутъ быть названы истинной музыкой. Тутъ ужь я удивился и сказалъ, что я самъ слышалъ одинъ изъ его сумбуровъ и не нашелъ въ немъ никакой музыки, за исключеніемъ одного свадебнаго хора. Нмка отвчала, что «Лоэнгринъ» дйствительно нсколько шумне всхъ остальныхъ оперъ Вагнера, но что если я прослушаю его еще нсколько разъ, то непремнно соглашусь, что и онъ чрезвычайно музыкаленъ, и полюблю его. Я могъ бы ее спросить: «Но неужели нашелся бы такой человкъ, который пожелалъ бы каждый день въ теченіе двухъ лтъ мучиться отъ зубной боли, если бы онъ зналъ, что по истеченіи этого времени онъ научится любить эту боль?» Однако же, я не спросилъ этого.

Дама эта не могла нахвалиться первымъ теноромъ, пвшимъ въ Вагнеровской опер наканун; она распространялась о необыкновенной прежней его слав и о почестяхъ, которыми онъ былъ осыпаемъ при всхъ царствующихъ домахъ Германіи. Для меня это было вторымъ сюрпризомъ, такъ какъ черезъ своего компаньона, бывшаго на этой самой опер, я имлъ о немъ самыя подробныя и точныя свднія.

— Но, сударыня, — отвчалъ я, — с_о_б_с_т_в_е_н_н_ы_й мой опытъ заставляетъ меня утверждать, что теноръ этотъ совсмъ даже не поетъ, а просто кричитъ, кричитъ, какъ гіена!

— Совершенно врно, — сказала она, — теперь онъ не въ состояніи пть, такъ какъ давно потерялъ всякій голосъ, но какъ онъ плъ раньше, божественно. Но и теперь когда онъ поетъ, то театръ не въ состояніи вмстить всхъ желающихъ его слушать, Ja wohl, bel Gott. Да, когда-то голосъ его былъ поистин wundersch"on.

Я замтилъ ей, что своими словами она раскрываетъ для меня довольно благородную особенность въ характер нмцевъ, заслуживающую подражанія, что у насъ по ту сторону океана публика не такъ снисходительна и благодарна, и если пвецъ потеряетъ голосъ, а танцоръ своя ноги, то карьера ихъ на старомъ поприщ кончена. Я сказалъ ей, что слышалъ оперу и въ Ганновер, и въ Маннгейм, и въ Мюнхен (въ лиц уполномоченнаго моего компаньона) и что такая значительная опытность позволяетъ мн вывести заключеніе, что нмцы предпочитаютъ такихъ пвцовъ, которые совсмъ не могутъ пть. И это не парадоксъ, такъ какъ и въ Гейдельберге весь городъ только и говорилъ объ этой знаменитости еще за недлю до того, какъ ему предстояло выступить на сцен тамошняго театра, хотя голосъ этого пвца, право, ничмъ не отличается отъ того ужаснаго скрипа, который производитъ гвоздь при треніи о стекло. Я говорилъ объ этомъ на другой день посл спектакля одному изъ своихъ друзей въ Гейдельберг, на что тотъ самымъ спокойнйшимъ образомъ отвчалъ, что слова мои вполн справедливы, но что раньше голосъ этого пвца былъ замчательно хорошъ. Въ Ганновер же я натолкнулся на другой образчикъ подобнаго тенора. Одинъ нмецъ, съ которымъ я шелъ въ оперу, съ чрезвычайнымъ энтузіазмомъ разсказывалъ мн объ этомъ тенор.

— Ach Gott, — говорилъ онъ, — что за великій человкъ! Воть вы сами послушаете его… Какъ онъ знаменитъ во всей Германіи! Знаете, онъ получаетъ отъ правительства пенсію. Этотъ разъ онъ даже и не обязанъ пть; онъ обязанъ пть всего два раза въ годъ, но если онъ не выступитъ дважды въ годъ на сцену, то у него отнимутъ пенсію.

Мы отправились. Когда на сцен появился знаменитый, но состарвшійся теноръ, со стороны моего компаньона раздался торопливый и возбужденный шепотъ:

— Сейчасъ вы услышите!