Проклятие Гоголя
Шрифт:
Вообще же, конечно, он был француз. Легкий, живой, остроумный, может чуть поверхностный. Хотя остроумный – да. Но с налетом мрачноватости, самоиронии. И внешность его не была по-настоящему французской, глянцеватой. А слегка замутненной. Словно под ней скрывался какой-то тайный опыт, какая-то тайна.
Не зная о русских корнях Гремина, не зная его фамилию, встретив его, было бы невозможно заподозрить, что по крови он стопроцентный русский. Это француз до мозга костей. Русское происхождение не выдавало себя ничем – ни произношением, ни мимикой, ни жестами, ни тем, как он подносил к носу пробку, открыв бутылку, ни тем, как целовал руку женщине. И тем не менее что-то смущало в нем, пока не выяснялось, что он русский. Марианну, истинную итальянку, Гремин привлекал еще и тем, что имел черты, каких не было у итальянцев. В нем напрочь отсутствовала поза, патетика, комедийность.
Ей нравилась любовь к вину, не типичная для итальянцев, которые пили довольно мало. Его способность за столом забыть, что рядом красивая женщина, увлекшись острым разговором на политические темы. Его умение промолчать весь вечер, если было интереснее слушать, – чего никогда, даже под угрозой расстрела, не выдержал бы ни один итальянец.
Он одевался элегантно, но без изыска, без вычурности. Чувствовалось, что он небогат. И, кроме того, сказывалось нынешнее место работы. Все-таки церковь налагала определенные обязательства. Но странно: несмотря на свою бедность, Гремин не ощущал никакого комплекса неполноценности. Ни с Марианной, ни с кружком ее друзей. Так ведут себя люди, глубоко уверенные в своем превосходстве, сознающие, что их нынешняя бедность – цена за их выбор.
Поначалу это раздражало Марианну, привыкшую, что мужчины испытывали потрясение от ее красоты, ее свободного стиля поведения, космополитизма, знания языков, от незримого присутствия ее отца – блестящего европейского дипломата, наконец, от знатности ее рода, восходившего корнями к папе Иннокентию III, от ее богатства… С Греминым ничего такого не наблюдалось. Он словно удивлялся, как это его угораздило влюбиться во взбалмошную девчонку.
А еще – от него исходило постоянное ощущение затаенной опасности.
Они сидели в гостиной у Марианны, в квартире ее отца, которую за время отсутствия родителей Марианна привыкла считать своей. Просторная комната, скорее даже зала. С торцовой стороны, примыкавшей к кухне, размещалась столовая, со стороны, обращенной к отцовскому кабинету, вторгались книжные шкафы, не помещавшиеся в коридорах. Лицом гостиная смотрела на веранду.
Был вечер, и тяжелые шторы укутывали двери и окна. В промежутках между дверями теснились комоды и комодики, уставленные фотографиями в тяжелых серебряных рамках. На фотографиях был запечатлен отец семейства с различными коронованными особами – при вручении верительных грамот и на прочих официальных церемониях. В комнате стояли кресла и диваны. Массивные и порядком пыльные. Стены увешаны картинами. В основном венецианской школы. Специалист сразу выделил бы овальную Мадонну Порденоне и «Ужин в Эммаусе» Пальма иль Веккьо.
Марианна же очень любила мужской портрет, приписываемый Тициану. Хотя хозяин дома был убежден в его подлинности и имел на то авторитетные справки, портрет едва ли принадлежал кисти Тициана. Слишком жестко, психологично были прорисованы черты лица дворянина средних лет, привыкшего с широко открытыми глазами и ясным умом встречать опасность. Недоставало свойственной Тициану небрежности, невнятности, импрессионизма, если угодно. Скорее, работа принадлежала кисти кого-то из его прилежных учеников… Портрет привлекал Марианну своей грустной решительностью и обреченностью…
Сейчас в библиотечном углу она устроилась так, чтобы поглядывать на своего любимца. Переводя взгляд на Гремина, она невольно улыбалась. Ее и смущало, и притягивало странное сходство. Наверное, все мужчины, одинаково ловко работающие и пером и шпагой, имеют между собой что-то общее.
Все трое устроились в креслах. Стоявший между ними журнальный столик освободили от учебников Марианны. Она любила заниматься здесь, а не в кабинете, который казался ей чересчур мрачным, и напоминал об отцовском авторитете. На столе наполовину пустая бутылка «Греко ди Туфа» в серебряном подбутыльнике, два бокала с вином (Евгения свой держала в руках), тарелки с ветчиной, с сыром – друзья не планировали ужинать – и две папки. Одну, потолще, принесла Евгения, другую, потоньше и поаккуратнее, – Гремин. Да, и еще две пепельницы, потому что обе девушки курили.
Очнувшись от своих размышлений, Марианна почувствовала несколько скованное ожидание. Видимо, Гремину казалось неловким начинать самому. А Евгения тем более как будто ничего не знала.
– Ну ладно. Наверное, пора начинать, – искусственным голосом произнесла Марианна. При всей своей раскованности, с Греминым на нее иногда накатывала застенчивость. – Горничную я отпустила на вечер, чтобы она нам не мешала. Вино, ветчина, хлеб, сыр – все на кухне. Где взять, вы знаете. Так что давайте приступать.
– Друзья мои, я скажу коротко. Дальше Андрэ все сам расскажет. Я думаю, ни для кого не секрет, что он здесь по заданию французской компартии. Что, зачем, почему – нас не касается. Это его заморочки. Какое-то время назад ему предписали разыскать документы, компрометирующие Гоголя.
Марианна сочла уместным, для убедительности, пояснить, – якобы существуют документальные свидетельства того, что Гоголь был некрофилом. Причем документы якобы находятся в Италии.
Андрэ должен их разыскать. И все бы ничего, но за документами охотится еще кто-то. Уже убиты два человека, причем с невероятной жестокостью. Член французской компартии, который должен был передать Андрэ явки (Марианна с видимым удовольствием ввернула специальное словечко), и профессор Маркини, с которым Андрэ накануне разговаривал на эту тему.
– Ты читала, – Марианна кивнула Евгении. – Газеты писали…
Завершая свою короткую речь, Марианна в очередной раз испытала неприятную внутреннюю неловкость. Она согласилась разыграть этот спектакль ради Евгении. Американка уж очень настаивала – Гремин не должен догадываться, что она в курсе всей этой истории.
– Вот такой пасьянс. Андрэ нужно помочь. Он в этом, естественно, не сознается, но опасность угрожает и ему. Давайте как-то подытожим, что мы знаем. И посмотрим, что можно предпринять.
Гремин улыбнулся Марианне: «Спасибо, радость моя». Что-то похожее на контуры поцелуя. И сухо сказал:
– Последние недели я начитывал материалы по Гоголю, штудировал его биографию, искал моменты, за какие можно зацепиться. Евгения меня дополнит.
– Хорошо, Эндрю, – согласилась Евгения, и Гремин принялся излагать свои соображения. Итак, Гоголь родился 20 марта 1809 года. Родители представляли собой странную пару. Ну, прежде всего, матери было четырнадцать лет, когда она вышла замуж. Явно экзальтированная особа. Судя по воспоминаниям современников, свое влечение к потустороннему, склонность к фантазированию, увлечение сказочным, способность забывать, где выдумка, а где реальность, Гоголь унаследовал именно от нее. Показательный штрих – еще при жизни Гоголя его мать имела привычку приписывать ему авторство чуть ли не всех популярных романов того времени. А когда Гоголь умер (кстати, она его пережила на пятнадцать лет), она искренне верила, что ее сын, помимо всего прочего, изобрел паровой двигатель и железные дороги. Отец тоже был довольно творческим персонажем. Провинциальный помещик, писал фольклорные украинские комедии в стихах. Чего стоит факт, что, впервые увидев свою будущую жену маленьким ребенком, он потом двенадцать лет ожидал, пока она подрастет.
В школе Гоголь не отличался ни особым прилежанием, ни особыми успехами, ни популярностью среди товарищей. Внешне он был весьма страшен. Подростком страдал от пренеприятнейших болезней, у него было хроническое воспаление лимфатических узлов, в результате чего шея постоянно покрывалась открытыми язвами. Из ушей вытекали дурно пахнущие выделения. Мальчик, похоже, очень не любил мыться. К этому можно добавить характерную для взрослого Гоголя смесь высокомерия, чуть ли не спеси, с приторным заискиванием. Нет ничего удивительного, что в школьные годы мало кто заподозрил бы в вызывавшем едва ли не чувство гадливости подростке будущего гения.