Чтение онлайн

«Хорошие у него глаза, не потухшие, – подумал Любимцев. – Много чего повидали, однако не устали, не застлала их пелена равнодушия». Любимцев несколько секунд колебался – до начала работы оставалось четыре часа, но на языке уже предательски ощущался вкус свежей ухи.

Махнув рукой, он устроился позади Митрохина, и они, не нарушая хрупкой утренней тишины, берегом Эльгана аккуратно выехали из поселка и вскоре остановились под лиственницами на небольшом ручье. Митрохин вытащил из коляски припасы, размотал удочки, нацепил на крючок с красным перышком муху, запустил наживку в бегущую по камням прозрачную воду. Хариус ударил почти сразу – невидимый в чистой воде, будто из засады. Рука Митрохина слегка вздрогнула. Леска натянулась, задрожала, рванулась в сторону. Он не стал забавляться, а просто выбросил рыбину под ноги Любимцеву.

– Штук пять таких – и хватит. – Любимцев отцепил пахнущего свежим огурцом хариуса.

Он натаскал сучьев, нашел сломанную лиственницу, положил ее на крупный валун, придавил другим камнем так, чтобы тонкий конец поднялся на метр от земли. Зачерпнул в котелок воды, повесил на лиственницу, развел костер и принялся чистить рыбу.

Митрохин наловил с десяток хариусов. Поднялся на берег. Заглянул в котел, звучно вдохнул густой аромат, крякнул и, потирая ладони от удовольствия, хитро глянул на Любимцева.

– Щас бы грамм по триста… Я заметил, когда сам готовишь, выпить сильнее хочется – вкус заранее чуешь.

– Нельзя, – хмуро вздохнул Любимцев. – Начальство едет.

– Ну, в уху-то сто граммов влей, – полез за бутылкой Митрохин.

– В уху нужно! – Любимцев снял котелок с огня, отлил в стакан водки, плеснул в уху и накрыл крышкой.

Сдавая прииск Любимцеву, прежний директор советовал сберечь бригаду Митрохина: «Горя знать не будешь, вокруг него жизнь бьет ключом. Они тут удумали бригадой: одному сбрасываются, как в кассе взаимопомощи, на лес, материалы и всем скопом за неделю дом ставят. Сбережешь – помянешь меня добрым словом!»

Когда с ухой было покончено, Митрохин снял поставленный на угли чайник. Щедро сыпанул в кружки заварки, залил кипятком, достал пачку «Беломора», с удовольствием закурил.

– Я все про Терещенку думаю… – Он сел, опершись спиной о ствол лиственницы. – Насолила ему, видать, Советская власть, он ей в войну солил, а все ж пришлось на нее горбатиться.

В памяти Любимцева всплыли детские годы, прошедшие на Урале. В войну в их город, где жило много раскулаченных после коллективизации, эвакуировали крупный оборонный завод. Прибывших селили по домам. Любимцев слышал, как родители упоминали соседей, сговорившихся только в обмен на драгоценности давать заводским молоко, масло, картошку. В их доме тоже поселили эвакуированную семью. Но отец запретил жене продавать постояльцам еду. Всю войну они жили одной семьей. Видел отец в этом какой расчет, Любимцев не знал. Их постояльцем был начальник цеха, и он устроил отца на завод. Тот получил «бронь», не попал на фронт, что, возможно, спасло ему жизнь.

– Лет-то сколько прошло, – вновь заговорил Любимцев. – Может, все забыть хотел. Годы свое берут.

Отцовская история нет-нет, а бередила душу. Он всю войну работал на заводе. Потом эвакуированные уехали, но завод остался, отец до сих пор там работает. И все же Любимцева больно задевало смутное предположение, что отец таким образом избегал фронта. Он ругал себя за подозрительность. И, размышляя об этом, однажды с внезапной ясностью осознал, что в прошлом нам доступен лишь поверхностный слой – только самое очевидное. Как нельзя прожить одновременно тысячи жизней, так нельзя возродить тайные миры людей, разобраться в их поступках. «Причины лжи нам понятнее, чем правда, поэтому мы никогда не сумеем до конца постичь друг друга, – думал Любимцев, – даже самые близкие. А незнание всегда будет восполняться самообманом».

– Я, Петрович, как на духу тебе скажу: грешен, полицаев и власовцев в плен не брал. – Митрохин с каким-то детским удивлением посмотрел на комара, севшего на руку, дохнул на него папиросным дымом. – Фрицев восемнадцать штук на себе приволок, а этих, вшей продажных, – давил. Однажды чуть в штрафную не угодил. За Днепром пошли за «языком». Я – старший. Днем еще присмотрели ихний дозор. Подобрались, а там – двое власовцев. Один здоровый, пришлось его сразу прирезать. А второго я хвать за горло и придушил. Чего делать-то? Нет «языка». Поползли фрица искать. Добрались до траншеи. Видим, сидит, один, пригорюнился. Нас заметил, залопотал по-хохлятски. Тьфу ты, опять власовец! Я ему: «Не бачиш? Це ж я, Грыша!» Иду и понимаю – прибью! Ничего поделать с собой не могу. Затихли, озираемся. И тут, на наше счастье, – еще двое. Оглушили их слегка. Один – германец, значит, майор, а второй – опять власовец. На часть их, видать, напоролись. Немца забрали, другого пристукнули. Когда же вернулись, выяснилось, что тот и был их командир, а немец приехал с проверкой. Он-то меня от трибунала и спас, важный майор оказался.

– А как потом, Никанорыч, не снились они тебе? – Любимцев сосредоточенно потер двумя пальцами переносицу. – Все же люди.

– Какие это люди? – Лицо Митрохина сделалось похожим на круглый валун – твердым и серым. – Враги! Начнешь их в бою разглядывать, конец тебе. В бою ты зверь. В Венгрии в окоп влетел, а там – эсэсовец. Я вроде не малой, так он против меня – вдвое. Автомат мой сразу выбил, но и сам выстрелить не успел. Я ему в глотку-то вцепился, однако чую: не слажу. Все, думаю, крышка тебе, Митрохин! А он – одной рукой придушить себя не дает, другой по поясу шарит – то ли нож, то ли пистолет ищет. Щас в брюхо саданет. И тут такая сила в меня влилась, прямо медвежья. Кадык у него вырвал. Сижу в окопе, зажав эсэсовский кадык в кулаке, дрожу и ничего не соображаю. День пальцы не разжимались. Спиртом меня отпаивали. Война – дрянь! Ну ее к черту!

«Не понять нам, невоевавшим, войну до дна, – думал Любимцев, – не докопаться до правды таких вот Митрохиных. Не понять, какой привычной стала для них смерть».

– Пора, Никанорыч, – встряхнулся он от размышлений. – Давай в другой раз укатим подальше на пару дней.

– В конце недели? – легко согласился Митрохин.

– Может, и в конце, – кивнул Любимцев, думая о Клешнине. – Может. Знать бы, кто нашей судьбой управляет.

– А узнал бы, – прищурился Митрохин, – о чем попросил бы?

Любимцев пожал плечами, задрал голову, глядя в небо. В прозрачной вышине плавно кружил орел. Даже отсюда впечатлял громадный размах его неподвижных крыльев. Орел описывал широкие круги, рассматривая и запоминая все, что происходило под ним, точно собрался улетать навсегда.

Любимцев постоял еще с минуту и от души расхохотался.

– А не знаю! Ничего, наверно, не попросил бы.

– Вот и я не знаю, – разогнал густые брови Митрохин. – Чего просить-то? Война была, а я себя счастливым чувствовал. Разве такое может быть, чтобы вокруг смерть, а ты – счастливый? – Он вопросительно посмотрел на Любимцева. – Выходит, может, хотя и не должно. – Митрохин прерывисто вздохнул, связал удочки, по-хозяйски огляделся.

По малоприметной дорожке берегом реки они вернулись в поселок.

Галина стояла у окна на кухне, одетая к работе. Поверх блузки на чуть приподнятые плечи накинута тонкая серая кофточка. «Кто их учит так кокетливо ежиться, втягивая в плечи слегка откинутую назад голову», – вскользь подумал Любимцев. Ему показалось, будто Галина так и простояла остаток ночи, ожидая его, чтобы поразить своей статью и красотой. Вот только глаза были влажными и красными.

На плите остывала сковородка с обжаренными кусочками сала для яичницы.

– Ты был у нее? – Галина еле сдерживала дрожь и, испугавшись своего вопроса, возможного ответа, стала похожа на несчастного зверька, загнанного в угол.

– Фу ты, – выдохнул Любимцев. – Я уж подумал, что случилось. Ты меня не пугай. Не спалось, вышел подышать, Митрохин мимо едет, утащил на рыбалку. Есть не буду, сыт.

Он наклонился, взял ее за подбородок, легонько повернул голову и посмотрел в глаза, будто взглянул в окно на промозглый серый вечер.

– Не оставляй меня больше так, – хлюпая носом, прошептала Галина, доверчиво прижавшись к нему всем телом.