Чтение онлайн

– А что покупаете? – Осторожно спросил Бенгт. Ему было все равно, но разговор следовало поддерживать. Как-никак, но он представился купцом.

– У московитов? Воск и новгородскую норку. Но надо держать с ними глаз востро. – Назидательно сказал Фикке. – И камни утопят, и негодные шкурки норовят подсунуть.

– Так ты возьмешь нас с собой? – Неожиданно вмешался Болдырь.

Купец понял русскую речь. Усмехнулся. Ответил тоже по-русски:

– Доставка одного пуда обходится мне летом в пять копеек. С вас… - он глянул, что взвесил, - за десять пудов пятьдесят копеек.

– Держи! – Казак подкинул вверх монету, так чтобы Хельмиху было сподручно ее поймать.

– Это много!
– Спокойно произнес купец, сжав кулак. Он еще в полете определил золотой венецианский цехин. – Что ты еще хочешь за это?

– Догадливый! – Похвалил его Болдырь. На лице Фикке не дрогнул ни один мускул. Он терпеливо ждал какие дополнительные услуги с него потребуют за столь высокую плату. Казак неторопливо осмотрелся по сторонам, и, убедившись, что никто их не подслушивает, обронил, словно невзначай. – Не гоже нам с московскими дьяками встречаться…

Купец согласно мотнул головой.

– Сперва, как мои люди поедете, после переоденетесь, в Новгороде с толпой смешаетесь, и знать вас не знаю.

– А мы тебя! – Подхватил Болдырь.

– По рукам! – Купец поднял вверх кружку с пивом.

– По рукам! – Друзья взялись за свои кружки, глухой стук глиняной посуды обозначил подтверждение достигнутой договоренности.

Утром на московской стороне заминка вышла.

– Больно много нагрузил! – Изрек воевода, заросший почти до самых глаз черной густой бородой. Он самолично осматривал обоз Хельмута Фикке.

– Много? – Изумился купец. – Как обычно!

– Нет! – Отрезал московит. – Раз, два, три… - воевода водил пальцем, пересчитывая повозки. … - десять. Найми еще пять и перегрузи на них.

– Помилуй Бог, воевода… это ж в полтора раза дороже станет! Сплошное разорение! Ваш великий князь всячески поддерживает торговлю…

– Наш великий князь больно молод еще. Не нравится? – Воевода зыркнул глазом. – Тогда поворачивай оглобли!

Стоявшие неподалеку ратники придвинулись ближе.

Фикке заторопился:

– Да, да, согласен. – Мелко затряс головой. – Получите еще пять алтын за телеги. А это вот… - Наклонился к уху воеводы, прошептал что-то и сунул в руку. Тот кивнул довольно и распорядился выделить нескольких конных для охраны. Не зря! Уже уходя, кинул, уцепив тяжелым взглядом Бенгта и Болдыря:

– А эти с тобой?

– Со мной. Приказчики мои. – Пояснил купец.

– Рожи у них не торговые… особенно у этого, - ткнул пальцем в казака, - вылитый варнак.

– Так заодно и охраняют. Не знал, что щедрость вашей милости будет так велика и даст мне ратников. Дороги не безопасны.

– Езжай! – Лениво махнул рукой воевода. – С моими людьми тебе нечего бояться. – И направился в крепость.

Дорога втянулась в лес, изгиб за изгибом, уводя в самую чащу. Ни одной живой души не попадалось более на встречу. Могучие ели наступали с двух сторон, создавая полумрак, и лишь пробившиеся сверху лучи солнца, да белизна берез, оживляли темноту зелени. То здесь, то там попадались деревянные кресты, наводившие на мысль о набожности местного населения. Болдырь каждый раз крестился, шепча что-то себе под нос.

– Народ здесь сильно верующий! – Ткнул его в бок Бенгт, завидев очередную почерневшую от времени деревяшку.

– Нет! – Отозвался вместо казака возница. – Христиане лежат под ними, душегубами разными удушенные, аль зарезанные. Иль князьями с боярами казненные. Лихо одно, что от тех, что от других. – Друзья ехали на самой последней телеге из тех пяти, что воевода заставил нанять Фикке в Ивангороде. Возчики на них были русские.

– Что и простой люд убивают? – Спросил Болдырь, внимательно осмотревшись по сторонам и придвинув поближе свой мешок с саблей.

– А лихим людям без разницы. Купец ты, аль крестьянин. Воры!

– И на нас могут напасть? – Бенгт тоже нащупал рукоять меча и стал всматриваться в ельник.

– Нет. – Откликнулся старик. – Ныне воевода ивангородский своих воев дает, они впереди едут. Лиходеи их видят и не смеют.

– А князья-бояре?

– А-а. – Махнул рукой мужик. – Бывает лютуют.

– И что? Терпят? – Обернулся к нему Болдырь.

– А что еще-то делать? – Вопросом на вопрос ответил возница. – Мужик, как лес, его и жгут и рубят, а он самосевом растет, да растет. Ну, сожгли деревню, все в лес разбежались. Она все равно в срок сгорела бы. Заново отстроятся. Н-но, родимая. – Подстегнул лошаденку.

– А если кликнуть: «Бей князей и бояр! Бери их жен, да богатство!»? – прищурился Болдырь.

– За боярами и торговых людей бить позовешь? Мошну разделить? Так? И чем ты тогда от душегубов отличен будешь?

– Коль обманом мошна нажита, так и не грех купчину порешить! Иль по-твоему, что в том, что ложь, коль сыто живешь?

Старик не ответил сразу. Пошамкал губами, помолчал, да проронил:

– Люди сказывают, есть царство Опоньское где-то на краю земли русской. Без суеты антихристовой живут там, без воровства и душегубства, без князей, да бояр. Миром.

– Тебя послушаешь, так мир ваш силен, как вода, только глуп, как свинья. – Болдырь даже разозлился.

– Отчего ж глуп-то, мил человек?

– От покорности вашей.

– Ну-ну. – Покачал головой старик. – Ты, мил человек, видать давно на Руси не бывал, да и выглядишь не по-нашему, хоть и говоришь складно.

– Мне и раньше бывать было без надобности. На Дону-батюшке жил и не тужил по царству твоему Опоньскому. – Отмахнулся казак.

– То-то гляжу, что не знаешь. – Старик видно обиделся и замолчал уже надолго.

Дорога стали шире и оживленнее, да и леса отступали, полями прерывались. То с левого бока, то с правой стороны, еще обозы втягивались на большак. Перекрестки привычно крестами отмечались. Бородатые возницы везли в город дары полей и лесов, навстречу тянулись подводы с иными товарами. Изредка пролетали верховые, спешившие куда-то по своим делам, блеснув на солнце колонтарями или шлемами. Телеги сторонились, уступали им путь. Все было в диковинку Бенгту. С любопытством и каким-то азартом впитывал юноша запахи и звуки русской земли. Вот она, Родина неведомая. Оглушала, поражала безграничностью, ширью и мощью природы, ее дикостью. Немецкого или шведского слова более не услышишь. И понимал речь, да непривычно.