Чтение онлайн

– От, то-то! Надобно ли это? Усмирить, дабы не озоровали, не разбойничали – одно, под себя – иное. Татарву-то мы здесь видывали, хоть и не часто. Все, как один, воры! – Разгорячился крестьянин, но тут же опасливо посмотрел на своих спутников и добавил. – Вот мой язык дурной, нечто мне судить о делах государевых, - и посмотрел вопросительно на Кудеяра и казака, что, мол скажут.

Атаман промолчал, в думы погруженный, а Болдырь усмехнулся:

– По мне басурмане лучше, чем люди великокняжеские. С татарвой проще – бей без опаски, с того спросу мало. А зашибешь кого из царских… в воры тут же запишут.

– Верно глаголешь. Ныне и у нас грозятся двор государев поставить. – Тут же согласился Ондрейка. – Токмо, татарва, как мураши лезет, отбиваться тяжко.

– Давить и топтать проще! – Отозвался казак.

– А что со свеями? – Вдруг спросил Кудеяр. – В разладе вы, в обидах?

– Мы – нет! – Решительно мотнул головой крестьянин.
– Иные - не знаю. Сказывали, с Корелы мужики все межу с ними делят. Одних побили, прогнали, те, в ответ, разграбили, пожгли, наши собрались отмстили, те кого-то поймали и сказнили, и так раз за разом. Вот ныне войско идет. Обиду за тех мужиков на себя великий князь принял. Вона как! Война… - Мужик погрустнел.

– А вас, выходит, свеи не трогают?

– Нас-то? Нет. Отец мой сказывал - приходили давно, боле полста лет назад, бусы чужие, пожгли-пограбили, но не свеи. Немцы какие-то другие.

– Почто знаешь, что не свеи?

– Так те немцы и свейских купцов побили. Отец сказывал – две лодки забрали у них с людьми и товарами. Пеши свеи ушли в Выборг, своему наместнику жаловаться. Что с ними воевать? Дорог много, купцы ездят, плывут, товары везут. Знай, покупай, меняй, продавай, живи… Ох, не время воевать ныне!

– Из-за поста что ль? – Полюбопытствовал казак.

– Нет! – Мотнул бороденкой Ондрейка. – Самое время лес валить, стволы стаскивать, поле новое зачинать. Худа больно землица наша. Одно бросать, другое расчищать надобно. Коль лес молодой рубить, пару-тройку лет урожаи сымать можно, коль постарше лет на полста, вдвое больше. Деревья свалить, да стволы вытащить, по весне выжигать. С местом не промахнуться главное. Не приведи Господь на торфяники нарваться! Не потушишь вовек. Так и будут чадить. Выжечь, межой огородившись, да россыпи каменные убрать. Ан нет, каждый год по весне каменюги заново всходят, будто змей их сеет, яко зубы свои. Корчевать после… Страшна работа. – Крестьянин аж головой закачал. – Сколь людишек на том надорвалось… А уж опосля токмо сеять, да сперва до четырех разов сохой пройдись, пяток разов оборонись, и тогда запахивай. Скородьбой не насеешь, заскорежится семя. Навозу бы, да скота маловато. Так и живем…

– Что ж и скота совсем мало? – Удивился Болдырь.

– Да есть коровенки, да лошадок немного… - Уклончиво отвечал старик.

– Из плена басурманского шел чрез немецкие, да иные земли, видал, как тамошние крестьяне зимой под ярь вспахивают. Про снега, да морозы и вовсе они не слыхивали. – Заметил казак.

– Нечто так бывает? – С удивлением оглянулся на него Ондрейка. – Райская поди землица. То благодать Божья, не иначе!

– Все едино плачут людишки тамошние. У них своих князей, да бискупов хватает. Обирают до нитки, до зернышка, до ягодки.

– Видать везде правды мало. – Грустно заметил Ондрейка.

– У нас своя правда, казачья. Нам иной не надобно. – Приосанился Болдырь, глянул на примолкшего Кудеяра. – Верно говорю, атаман?

– Истинно. – Отозвался не сразу.

Дорога была пустынная. Ни одной живой души за день не встретилось. Как стемнело, в лесу ночевку устроили. Костер большой от волков, да для обогрева развели. Лошаденку крестьянскую выпрягли, своих вместе с ней к саням привязали, овса шедро всем троим отсыпали. Кудеяр с Болдырем снедь богатую из торбы походной достали, накормили Ондрейку сытно. Удивился крестьянин:

– Пост ведь, а вы скоромное…

– На походе можно. – Важно ответил казак, отдирая еще крепкими зубами волокна вяленого мяса. – После отмолим. Жуй давай. Ты с нами, тебе тож дозволено.

– Ну тогда, прости Господи, согрешу, коль заодно. – Быстро согласился Ондрейка. – До Сельца доберемся, я вас попотчую в ответ. Токмо не обессудьте, бедновато живем. – С простодушной хитрецой добавил мужик, опуская глаза.

– А как бы один поехал? Не боязно? – Спросил Ондрейку Кудеяр, укладываясь спать на толстой подстилке из нарубленного Болдырем ельника.

– Не впервой! – Усмехнулся крестьянин. – С молитвой, да топором вострым… Тихо у нас, любой шорох выдаст, что о четырех ногах кто пойдет, что о двух. Волков лошадка за версту почует, всхрапнет сразу. Сон, как рукой снимет. – И казаку, устраивавшемуся поудобнее возле костра, дабы нести первую стражу.
– Ты, добрый человек, ложись почивать то ж. Войны ж нет покудова. А в санях места всем хватит.

– Не можно слабину давать на походе! – Отказался Болдырь.

– Дело хозяйское. – Не стал уговаривать Ондрейка, тут же улегся в сани, да в сено поглубже закопался и затих.

Кудеяру не спалось. Лежал на спине, широко глаза распахнув, смотрел на небо звездное, старца печорского вспоминал:

– Рек он, что Господь вразумит, да и Болдырь согласен, что знак будет. Токмо когда? – Почему-то тоскливо было на душе, скреблись кошки. – И стоит ли в распри мужицкие из-за земли здешней вступаться? За смерть материну не держу уже зла на него. Его и на свете-то не было, дабы за дела родительские отвечать. За Василису? – Вспомнились ласки-поцелуи горячие василька ненаглядного, да вдруг обернулись они слезами жгучими, кровавыми, что вытекали из глаз ее потухших, с тела израненного. Заскрипел зубами атаман, заворочался. Опять полыхнуло в груди болью нестерпимой. – Знать рано еще знаки различать! – Сказал сам себе.

Глава 2. Кивеннапа.

Добравшись до Усть-Охты путники переночевали у словоохотливого Ондрейки Дмитрова, а поутру третьего дня вывел он их на околицу села, скинул шапку, поклонился поясно:

– С Богом, добрые люди!

– И тебе не хворать, православный! Токмо куда идти-то? – Озабоченно отозвался Болдырь, не видя ни пути, не следов человечьих, конных аль санных. Под снежным покровом речная ширь сливалась с берегом единой гладью, упираясь в темную стену леса. – Где дорога-то?

– Да, вона, левей забирай и прямиком в свейскую сторону и попадете. – Показал рукой крестьянин.
– На пути, верст сорок отсель будет, сельцо Кальягал лежит , поменьше нашего – одиннадцать дворов в нем. Там ижорцы живут православные. У них заночуете. В первую же с краю избу заходите, к Антке Васильеву. От меня, мол, скажите. Примет. А после, пред рубежом самым, последняя деревня - Манина весь зовется . Невелика, да вдоль дороги, как улица пролегла. Ну а далее, за речкой, свейская сторона начнется. – Мужик хитро улыбнулся, и продолжил, чуть голос понизив, дескать, не для чужих ушей, только Кудеяру с Болдырем, хоть вокруг ни единой души. – Сперва деревня Иоутселька лежит, «лебединая гряда» по-нашему, токмо, я отродясь лебедей там не видывал, но поболе нашего села будет. Разрослась недавно, как ихний конунг от податей крестьянство свое освободил. За «Лебедями» иное село - Полвиселька, «коленная гряда» по-ихнему. И верно, словно коленца выписывает – и так и этак холмы разбросаны, на каждом двор стоит, меж ними дорога вьется. А уж за ней, на горушке - крепостца выстроена. Кивеннапой кличут. Ижорцы наши сказывали - в прошлом годе свеи камнем укрепляли ее. Там и кордон свейский с пушками, и люди воинские стоят. Мимо той крепостцы дорога далее на сам Выборг идет.