Чтение онлайн

Послы молчали. Наместник впился руками в подлокотники, вперед выдвинулся, ощерился:

– Одно лишь знать хочу – с вашего ведома аль желания совершено сие святотатство?

– Нет! – Мотнул головой заметно побледневший смоландский наместник.

– Нет!
– Твердо ответил архиепископ Упсальский и начал что-то пояснять, но Глинский прервал его:

– Погоди! Эй, толмач, - князь выкликнул переводчика, мгновенно вынырнувшего откуда-то из полумрака палаты, - переводи, что говорит.

– Говорит, ваша милость, что недоразумение, что, мол, с пьяного взять. Обещает наказать примерно.

– Наказать? – Протянул с усмешкой Глинский. – А я вот прикажу лошадей у вас отобрать, да всех под замок, ибо ныне ваш путь к великому государю Иоанну Васильевичу заказан. Тут навечно останетесь. Царь наш к хулителям и святотатцам зело строг и грозен. Не нужны вы ему боле. Войной вновь на вас пойдет, огню и мечу предаст иконоборцев поганых. Тьфу! – Князь сплюнул презрительно под ноги послам. Толмач перевел послам смысл слов наместника.

Стен Эрикссон умоляюще посмотрел на архиепископа, сохранявшего по мере сил спокойствие.

Лаврентиус продолжил возражать:

– Нарушение неприкосновенности послов есть нарушение правил, которые признаются всеми государствами и их властителями. И ваш государь дал нам опасную грамоту, дабы мы отправлялись к нему без страха за наши жизни. Виновный, - архиепископ поднял руку и указал на слугу, - будет наказан.

– Так осуди его на смерть, архибискуп, а уж на кол посадить мы сами сподобимся, не побрезгуем. – Предложил наместник. – А? Или ты, главный посол?
– Глинский в упор посмотрел на отмалчивавшегося Лейонхувуда.

– Он подданный короля Швеции и должен быть осужден по шведским законам. И я вам обещаю, господин наместник, что правосудие свершиться. – Не уступал архиепископ.

– Я так думаю, что коль покрываешь ты, архибискуп, его богохульство, то сам есмь осквернитель икон или с твоего лютерового ведома сие свершилось.

– Это неправда. – Держался Лаврентиус.

– Все. – Глинский сжал правую руку в кулак, с силой стукнул им по подлокотнику, левой ухватился за посох, намереваясь подняться. Всем видом своим дал понять, что разговор завершен. – Отправляйтесь к себе на двор и сидите там под замком. Отныне кормить вас не буду и никуда не выпущу. Или сами еретика на смерть осудите, или… - Не договорил, но угроза звенящим мечом повисла в воздухе.

Собрались все вместе в тягостных думах. Было от чего! Двор заполонили хмурые бородатые вооруженные люди, из избы – ни шагу. Кто из шведов осмеливался выглянуть, тупым концом копья загоняли внутрь, добавляя:

– Вот ужо вас, антихристы, ждут колы, да огонь адов.

Смоландский наместник в полной растерянности забился в угол и затравленно посматривал на Петри и Агриколу.

– Может, пожертвовать этим пьяницей? – Робко произнес рыцарь Лиллье.

– Нельзя! – Отрезал архиепископ Упсальский. – Неприкосновенность послов не должна быть нарушена ничем и никем. Иначе, любой из нас может подать повод к расправе. Мы не знаем всех обычаев московитов, особенно в вопросах их веры, потому возможны ошибки, которые они расценят так, как захотят. Мы можем съесть что-то не то, что не вписывается в их понятие постной пищи, и этого уже будет достаточно.

– Это так. – Кивком головы поддержал его епископ Або. – Мы мало, что знаем об их обычаях. И не знаем еще того, что может нам встретиться на дальнейшем пути.

– О каком пути мы сейчас говорим? – Подал, наконец, голос брат покойной королевы. – Этот наместник дал ясно понять, что наша миссия может завершиться прямо здесь. Возможно, на этом самом дворе, нам могут устроить кровавую баню. – Стен Эрикссон показал пальцем на заиндевевшее окно, где толпились стражники.

– Мы должны найти способ выполнить приказ нашего короля. – Спокойно ответил Петри. – Что думают остальные? – Архиепископ внимательно посмотрел по очереди на каждого из собравшихся в комнате – рыцарь Лиллье и фогт Гюльта опустили головы, секретарь Ларссон тяжело вздохнул, пожав плечами и отвел взгляд, посмотрев туда же, куда по-прежнему указывал перст королевского шурина. Переводчик Еранссон развел руками в стороны, а Кнут Юханссон удрученно покачал головой, наморщив лоб, стараясь припомнить что-то из увиденного им в Москве, что могло бы сейчас им выпутаться из крайне сложного и опасного положения. Агриколе вспомнился все тот же сон – вот она та самая стена, которая рушится на него. Выходит, это была Московия? Или все-таки королевская воля, которой он так упорно сопротивлялся, но которая отправила его именно сюда, дабы он здесь и остался погребен?

Веттерман кашлянул. Лаврентиус перевел взгляд на молодого юриста.

– У тебя есть какие-то соображения? Если так, говори!

Покачав головой, Андерс решился:

– Я детство провел здесь, в Новгороде, вместе с моим отцом, который был священником на Немецком дворе. Я часто слышал от новгородцев, что московиты отличаются от них тем, что все – от князя до последнего крестьянина называют себя рабами великого князя. Наместник Глинский – московит и дядя их государя, ergo, он мыслит также. Великий князь считается властителем надо всеми и во всем, в том числе в жизни и смерти…

– Все верно говорит Веттерман! Именно так: их «rex» - владыка жизни и смерти! А все прочие его рабы. – Неожиданно бордо воскликнул Юханссон, даже прихлопнув себя ладонью по лбу. – И как я мог забыть об этом!

– Постойте-ка! – Прервал обоих архиепископ. Глаза у прелата загорелись идеей. – Я, кажется, понял ваши мысли. О том же говорилось и в «Rerum moscoviticarum commentarii», что дал мне прочесть кронпринц Эрик. Только их великий князь – властитель над душами и телами своих подданных! Мы должны именно это внушить Глинскому. Предложим править суд над виновным самому великому князю Иоанну. Ведь это он дал нам охранную грамоту, значит, только он вправе ее нарушить – или в отношении всех нас или в отношении одного несчастного пьяницы! Оставим его здесь в тюрьме, а сами потребуем исполнения воли властителя Московии. Идем со мной, Веттерман, немедленно к наместнику. Ты знаешь их язык и будешь переводить, дабы не вкралось какой-либо ошибки или двусмысленности нашего предложения.

– Я с вами. – Агрикола поднялся с места.

– Может и мне? – Заикнулся королевский шурин.

Лавретниус покачал головой:

– Не стоит. Со священниками Глинский будет вести себя по-иному. По крайней мере, я на это надеюсь. Не будем дразнить его. Ведь это ваш, господин наместник, человек виновен в том, что они называют святотатством.

Двух архиереев допустили к наместнику. Глинский внимательно выслушал их доводы, что ему перевел Веттерман, криво усмехнулся и надолго задумался, рассматривая кончик посоха, которым он расковыривал пол. После, откашлявшись, как следует, в кулак, погладил густую посеребренную сединой бороду, и неторопливо начал отвечать, глядя прямо в глаза архиепископу Упсальскому. Веттерман быстро переводил:

– Ты прав, архибискуп. Наш властитель, великий государь Иоанн Васильевич – един владыка, а мы все рабы его. И лишь он решает, кого казнить, кого миловать, ибо есмь помазанник Божий на земле… - Боярин снова замолчал. Еще несколько раз откашлялся и продолжил. – Ваш человек останется здесь на казенном дворе, сидя в железе, да ожидая воли государевой. Всех прочих я отправлю завтра в Москву. А теперь идите с глаз моих.

Лаврентиус и Агрикола не удержались, переглянулись, и, не скрывая радости, поспешили покинуть покои новгородского наместника.

Глава 4. Последняя миссия.

8 февраля 1557 года посольство выехало из Новгорода. Холод был жуткий. Никоновская летопись свидетельствует: «. . . зима та была студена, великие морозы во всю зиму, и не един день с оттеплием не бывал, и снеги пришли паче меры, многие деревни занесло, и люди померли по деревням, и на путях также много народа скончашася».

Несмотря на погоду, посольство спешило. Всего на дорогу ушло чуть меньше двух недель, 21-го февраля шведский обоз уже подъезжал к Москве, лавируя сквозь окружавшие ее многочисленные состоящие сплошь из деревянных невзрачных домишек деревни, села, слободы, разделенные то белоснежными полями, то черной щетиной лесов. Кое-где проглядывали невысокие серые стены монастырей с торчащими из-за них главками. Окованная льдами река обозначалась с одной стороны пологими, с другой высокими, но одинаково извилистыми берегами. Несмотря на холода, чем ближе подъезжали к столице, тем больше попадалось встречного люда, пока им не пришлось пробираться через настоящую толпу, совсем не по-доброму смотревшую на гостей.