Чтение онлайн

После монастырей объехал тюрьмы, сопровождаемый Басаргой Леонтьевым, в чьем ведении все московские темницы были. По списку, поданному Разбойным приказом велел отпустить душегубов и воров. Зачем? Задобрить Господа милостью к падшим? Дабы прощенные возносили молитвы за него? Вспомнились слова Спасителя сказанные татю распятому с ним: «Истинно говорю, сего дня будешь со мною в раю!» Устыдился подобного.

Царь возвращался в Москву, заглядывал в Грановитую палату. На трон не садился, шагал из угла в угол, мерил бесконечными часами. Ступал бесшумно, лишь посох гулко ударялся о каменный пол, следуя за биением царского сердца. Гневается? В думах? В тревогах? Измену ищет? Крамолу? Чего ждать? – терялись все в догадках. Из Кремля слухи расползались по Москве, а из нее вместе с гонцами, воинскими командами, крестьянскими обозами дальше по всем дорогам и весям Московии. Замерла Россия. Не пиров, ни приемов посольских, словно пост неурочный наступил.

С каждым шагом царское слово в пол впечатывалось, спор бесконечный продолжая:

– Сами благочестие нарушили! На державу, данную мне Богом, покусились! Возомнили будто мудрость ваша превыше моей, самим Господом Богом с помазанием Божьем врученной. Уподобились бесноватым, Божий суд править решили, яко собаки последние. Противны вы стали мне, Богу, святым и преподобным. Яко святые страдали от бесов, так и я терпел от вас. Сказано апостолом: «К одним будьте милостливы, отличая их, других страхом спасайте!» Сам апостол речет спасать и образумлять страхом! Чрез страх обращу людей к истине, дабы познали единого истинного Бога, в Троице славимого, а с Ним и данного Богом государя!

Видел, хоть и помнить не мог, ибо в бреду горячечном метался, а ныне предстало будто наяву, (со слов верных Захарьевых-Юрьевых – родни Анастасии), как толпились в опочивальне царской крамольники, шептались, трясли гривами, да бородами сивыми, переглядывались, морды кривили, мол, не хотим малолетнего царевича на царство. Князь Андрей Старицкий со своей ведьмой матерью вовсе затаился, своих детей боярских жаловать принялся. К нему бегали, челом били, крест целовали на верность, коль не станет государя Иоанна Васильевича. Наяву видел сейчас, как выползали жужелицами из опочивальни, а дальше бегом, бегом, подобрав длинные полы шуб своих, на подворье Старицкое и мигом обратно – жив ли еще государь, не отдал ли Богу душу. Собаки! Как приходить стал в себя, так все возвернулись. И Андрей Старицкий с ними… Господь внял моим молитвам, рассудил верно – нельзя царство на младенца с матерью оставлять. В распрях Русь погрязнет, раздерут на уделы, все завоеванное кровью христианской агарянам возвернется, крымчакам на разграбление. Мятежный Новгород вновь о вольностях вспомнит, а тут и свеи, и поляки, и немцы и литва… Где слабовольному Старицкому справится, даром, что Рюрикович, да не тот! Погодьте, придет время, всем воздам по делам вашим, по изменам, да крамолам, за шатание, за неверие. Живите покуда милостью Божьей, да моей.

Прервав хождение, останавливался у окна. Сквозь цветное стекло проникал будничный свет, а вместе с ним и наружные звуки: скрип колес, цокот копыт по булыжной мостовой, лошадиное ржанье и всхрапы, брань челяди, окрики стражников, бряцание оружием. Внезапно царь ощутил тоску одиночества. Она давила, как низкое небо, затянутое свинцовыми дождевыми облаками безысходности.

Что происходит с душой, когда она высвобождается из плоти. Им овладело странное чувство неуверенности, перерастающее в убежденность неподвластности ему, царю, того, что случается со всеми после кончины. Тоска усилилась, добавилось смятение и беспомощность. Здесь и сейчас я – владыка души и плоти любого. А там? За той чертой власть государя бессильна? Он закрыл глаза и представил, как отделяется душой от собственной плоти. Душа поднялась, посмотрела с высоты на брошенное, замершее, чуть сгорбившись у окна, тело. Многомесячный, с самой зимы, пост истощил плоть, хищный нос нависал над искривленными губами, на лице все жилы выступили, налившись кровью. Тело выглядело чужим, не своим. Душа огляделась и заметила две толпы. И в одной и другой были все сословия – князья, бояре, епископы, дети боярские, торговые и посадские люди, воины и крестьяне – весь русский люд. В одних Иоанн узнал казненных и ввергнутых в опалу, в других одаренных милостью или прощенных. Первых было намного больше. Но властен ли он над ними? Отсутствие ответа раздражало, вызвало гнев, а тот в свою очередь вынудил ум извернуться.

Иоанн закрыл глаза и осторожно глянул в кромешную тьму. Сначала ждал, что из черноты ночи, опустившейся на него, появится хоть какой-то лучик света. Но ничего не происходило, тогда царь сильно зажмурился, надавил пальцами на глазные яблоки. И свет появился, сперва обозначившись крохотной звездочкой, огоньком, надавил сильнее, тьма раздвинулась и вспыхнула огнем, в миг превратившись в грозного Божьего ангела, спешащего на помощь царю, ведь он – помазанник Его.

Иоанн резко отнял руки от лица, открыл глаза, щурясь и привыкая к дневному свету. Повернулся, медленно подошел к рындам. Долго всматривался в побледневшие от страха юные безбородые лица. Белее одежд своих становились сыны боярские, кровь в жилах остывала, мороз по коже скреб, не то, что шелохнуться, вздохнуть было боязно. Лучше умереть, чем взгляд государев выдержать. Лучше умереть, чем в беспамятстве свалиться. Так в столбы ледяные и превращались. А царь отвернулся и вновь зашагал из угла в угол.

Шаги, шаги… сколько их? Тысячи, десятки тысяч, сотни, тьма? За каждым мысль, трепещущая, гневная, колеблющаяся, отрицающая предыдущую, утверждающая иное, бранная, милостивая, но обрастающая плотью-кровью будущих свершений, твердых, как камень, безжалостных, как сталь, обжигающих, как огонь небесный.

Услышав колокола, призывающие звоном к службе, царь резко поворачивался, покидал палату. Рынды, замершие словно деревянные истуканы, расслаблялись, посеребренные топоры едва из рук их онемевших не вываливались. Приходила смена, а отмучавшиеся на негнущихся ногах, шатаясь, как пьяные, уходили вслед за царем.

Жгла душу затея, пока неведомая, рождалась в собственных иоанновых муках, в брани на былых советников.

– Иное обустройство Руси надобно! – Вставали пред глазами видения, остановившись подолгу всматривался в росписи стен палатных, со святыми, со Страшным судом. – Беды земские, тягу к изменам чрез подвижничество монашеское превозмочь. Царь есмь замысел Божий на земле, чрез человечьей плоти страх дойти к истине страха Божьего, спасая души всех. Плоть есть поле брани диавольского и божественного, брани за спасение души. А кому душа не нужна, казнить будем лютой смертью, поганой, нечистой, топить в болотах гнилых, пятерить без причастия, без крестоцелования, без отпущения грехов, да скармливать зверью дикому и собакам. Будут их души бродить вечно, заложными мертвецами, покуда их сам Господь не рассудит! Искореним крамолу и измену, где плотью истерзаемой, где молитвой. Чрез плотский страх к Его истине придем все. Что отшельники в своих пустынях ведают? Они агнцу беззлобному подобны, аль птице, что не сеет, не жнет, не собирает в житницы. Чернецы, от мира отрекшиеся, хоть и равные среди равных, жить должны по заповедям, да уставам. Не соблюдают их – житье расстроится! Священство должно жить в строгих запретах на зло, да любит славу, почести, сребро и злато, равными быть не могут – протопоп архимандриту подчиняется, тот епископу. Царская же власть превыше всех. Ей дозволено страхом, запретами и обузданиями бранить безумие злейших, изводить чрез истязание плоти измену душ. Я Богом избран, дабы и народ мой избранным стал. Не Римом Москва будет. Русь – не Ромея, не в Рим, в новый Израиль воплотится с небесным Иерусалимом над ним. Над земством подниму новый град, сиречь Иерусалим, по образу монастырскому его выстрою. Не царем, но игуменом земли Русской буду! Обитель – создание Божье, наверху игумен, под ним братия подвластная, ниже – послушники, совсем внизу – люд, на земле живущий. Опричь земского одно лишь небесное!

От свейского короля Ирика послы прибыли. Ждали воли царской о разделе Ливонии. Но не лезли дела повседневные в голову, иными мыслями занятую. Все давно уже казалось пустым и бессмысленным, как паутина, неведомо кем сотканная в самом дальнем углу, куда и случайная муха не залетит. Вызвал Басманова - отца, ему поручил разговоры вести. Боярин докладывал, изредка подглядывая в грамотку:

– Прибыли от короля свейского Ирика бояре Исаак Нильссон, Ханс Ларссон и воевода их главный Хенрик Классон Хорн. С ними толмач Франц Ерихов. Видеть их не желаешь, государь?

– Не дуруй! – Угрожающе откликнулся царь. – Нешто сам бездарен, не справишься?

– Справлюсь, государь. – Опустил голову Басманов.

– Что там у нас с ними?

– Подтверждаем со свеями мир на семь лет, их право на Колывань, Пернов, Пайду и Каркус с уездами. За нами Ругодив . Свеям в сей город приезжать и торговать дозволяем. Следующим летом, к Ильину дню , в упомянутые города, что за свейской стороной оставлены, присылаем и мы и они межевых судей по три в каждый город дабы рубежи уездов обозначить. Далее города перечислены, куда свейскому королю вступать воспрещается, наше согласие на обмен перебежчиками, вольная торговля всем, равно езда послам и купеческим людям. Свейский король не смеет помогать ни Польше, ни Литве, коль те умыслят напасть на нас.

Царь постучал посохом, кивнул головой согласно:

– Пусть в Юрьев отправляются. Там боярин Михайло Яковлевич Морозов с ними грамоты подпишет.

– Дозволь идти, государь? – Басманов склонился в поклоне.

– Погодь! – Иоанн поднял палец вверх, что-то припоминая. Была заноза какая-то в свейских делах. Запамятовал в заботах. Вдруг кольнуло – Катерина Ягеллонка, что отвергла с братом-королем его сватовство по кончине Анастасии, предпочла ему юнца, сводного брата свейского короля. А тот измену умыслил против законного правителя, в мешок каменный ввергнут ныне. И женка Катерина с ним. Зажглась в груди жгучая горечь застарелой обиды. Самое время отмстить!

– Скажи, Данилович, послам свейским, коль их король Ирик отдаст мне Катерину Ягеллонку, братом своим признаю, равным пожалую. Дозволю сношаться со мной не чрез наместников, а прямо. А до того более не хочу слышать о нем. Так пусть и скажут своему Ирику – царь желает Катьку заполучить!

– Катьку? – Невольно повторил за ним боярин. Опытный Басманов давно ничему не удивлялся. Но тут и он не сумел скрыть недоумения. Оно помимо воли Алексея Даниловича промелькнуло в глазах и потухло тут же в безразличии. Ведь речь шла даже не о боярской дочери, царь требовал выдачи сестры польского короля и невестки свейского. Словно дань. Но воля царская – воля Божья.