Чтение онлайн

– Ступай! – Велел Иоанн лекарю. Гадание и в правду было хорошим.

Покатилось по Северо-Западной Руси колесо царского гнева окропить и снега и воды речные, где каплями, а где потоками крови. Шли к Твери на бодрых рысях. Тихая, заснувшая под мягким пушистым снегом, не ведущая о предстоящей бойне земля казалось живой и беспомощной добычей перед распахнувшей свои широкие крылья огромной черной птицей, несущей смерть и разорение. Шли зряче, не в слепой татарской злости тысячеголовых орд, обезумевших от близости крови и наживы, хотя ощущение чужого бессилия перед разливом низменного и циничного превосходства огромной массы, рождавшегося в этот момент у любого, даже доброго, не злого человека, щекотало ноздри. Шли на государево дело! Самовольно никому не съезжать! – было объявлено воеводами. Знамо, не отвертишься ни от чего.

Взбадривая снежную пыль, рассыпались сотнями по сторонам, все шире и шире распахивая черные крылья. Случайно встретившиеся прохожие, аль проезжие, невесть как просочившиеся сквозь заставы, завидев стаю, пытались скрыться. Да куда там… Пешему и вовсе не уйти, а конного стремглав окружали, сбивали наземь, пластали саблями на снегу. Красное полилось на белое…

Стояла волчья тишина. Опричное войско шло без барабанного боя, мягкий снег приглушал топот тысяч копыт. Клин, Торжок, Тверь и Вышний Волочек лежали на пути к Новгороду. В селе Медня под Тверью встретили сто девяносто псковичан с женами и детьми, что ранее царевым указом шли на выселки, да не дошли. Посекли. В Торжке еще тридцать псковитян попалось. Никто живым не вышел. Досталось и местным жителям. В Твери Малюта отлучился, по цареву наказу заехал в Отрочь монастырь. Вернулся быстро. Прочитал немой вопрос в глазах государя, лишь мотнул кудластой головой – нет, не получил, мол, благословения от Филиппа. Царь вздохнул глубоко, опустил голову. Перекрестились оба и разъехались. В Твери и Торжке Иоанн приказал перебить всех пленных, что сидели по острогам – пятьсот половчан и девятнадцать татар. Последние, заметив, что началось истребление, достали невесть как припасенные ножи, решили продавать свои жизни не за ломаный грош. Даже Скуратов не уберегся от кривого татарского лезвия. Кликнули пищальников, грянул нестройный залп, за ним другой, и сопротивлявшихся расстреляли.

Исходя из летописи, до ранения Малюты, ручным усечением «отделано» тысяча четыреста девяносто человек и с пищали еще пятнадцать.

Тверского епископа Варсофония догола ограбили, отправили на покой в Казанский Свято-Преображенский монастырь.

Второго января передовой отряд, ведомый двумя Василиями - Зюзиным и Умного-Колычевым достиг Новгорода. Окружили город, заняли ворота – мышь не выскользнет. Толпы обездоленных, тащившихся за стены в поисках куска хлеба, отшвыривали прочь – Бог подаст! Иди откель пришел, от греха подальше., обрекая несчастных на медленную смерть от голода.

Царь с остальными опричниками подошел к шестому числу, встал лагерем на Городище. В воскресенье, восьмого января, двинулись на Волховский мост. Здесь царя встречал Пимен и все духовенство, облачившись в самые праздничные ризы. Бегающие глазки архиепископа испуганно смотрели на государя, дрожащие толстые пальцы едва удерживали могучий золотой крест для благословения.

– И толст и пестр ты, владыка, - приветствовал его Иоанн, - а рыло все едино свиное. Не крест ты в руках зажал животворящий, но нож, коим хочешь в наши сердца ударить. Ведом умысел твой – отдаться Польше и Литве, что едины нынче стали, оттого ты не пастырь боле, а волк, губитель и Святой Софии, ненавистник венца Мономахового. Прочь с дороги! В храм идем.

Пимен службу вел скоропалительно, с ошибками, голос срывался, глаза все на царя норовил скосить. Опала, за что? Одна единственная мысль пригвождала к полу, замедляла речь, из головы вылетали все молитвы, глядел в Писание, а буквы расползались, слезами размытые. Царь еле достоял до конца службы, рукой махнул – начинайте. Тотчас опричники навалились и на Пимена и на всех прочих попов, челядь соборную и дворовых архиепископских. Поволокли на Городище. Там суд царский! За попами дьяков потащили, за ними подъячих и приказных, люд торговый и прочих. Грамотку заветную из-за образа Пресвятой Богородицы достали, в рыло тыкали – не отвертишься. У наместника князя Петра Пронского свои списки, загодя составленные. Но покуда суд судом, а торг торгом. Жизнь Новгорода текла своим чередом.

– Кого судят? – перекидывались лишь изредка вопросами в рядах.

– Кого надобно, тех и судят. – Звучало в ответ. – Наше дело прибыльное, барышное, подати в казну платить, а там крамолы ищут, то не нашего ума. Вот не отдашь целовальнику вовремя, тогда на своей шкуре испытаешь.

Монахов с попами на правеж выставляли, палками по пяткам били отчаянно, требуя выдать казны монастырские, да приходские. Кто соглашался – отпускали. От приказных жаждали получить мзды и посылки, что неправедно с людей взымали, что мимо казны царской в карман положили. Сперва за женатых взялись. Виновных, кои под пытками признаваль – на казнь, вместе с семействами.

Царь сам приказал:

– Сих окаянных, казнить яко проклятых Кучковичей, что убили князя Андрея Боголюбского.

Варом горючим обливали, к саням привязывали, поджигали, да скатывали с высокого волховского берега в проруби, что никогда меж мостовых быков не замерзают.

Иных просто с моста связанными швыряли. Внизу пара лодок с опричными держалась - следить, чтоб не всплывали боле. Выплывет – багром по голове. Особо некоторых торговых людей приметили - братьев Сырковых, Федора и Алексея. Федор при Адашеве ненавистном был приказным дьяком, а Алексей и ныне состоял в «больших старостах», отвечал за подати. Под пытками братья выдали двенадцать тысяч серебром, но не спасло и это. Алексея утопили, а Федора царь приказал поставить на колени в котел и сварил на медленном огне. Всего казнили около пяти сотен людей вместе с женами и детьми.

Пимена, изодрав одежды его архипастырские, в скоморошье тряпье обрядили, задом наперед на брюхатую кобылу посадили, дудку в руки – потешай ныне народ, так к Москве и отправили. В Слободе судить будем.

В конце января опричное войско снялось с Городища и отправилось по окрестным монастырям.

– Фу! Пронесла нелегкая!
– Перекрестились многие горожане. Напрасно.

Опричные отряды растеклись по окрестностям. Двадцать семь монастырей на правеж и ограбление выставили, заодно и поместьями не побрезговали. Штаден вспоминал после хвастливо: «Уезжал на одной лошади, вернулся на сорока одной, из которых половина сани волокла, доверху добром наполненные». Кое-где и на отпор нарвались. Новгородская кованная рать из крепких мужиков собиралась. Те могли за себя постоять. Бросились было поджав хвосты к царю плакаться, поглядел он в глаза своим псам, понял, что чрезмерничали, свою мошну набивали – не царскую, читал по лицам, что начиная убивать, остановится сложно, сам знал, как повелительна кровь и противится ей ничьих сил не хватит, но спускать земским был не намерен. Все что супротив поднималось, лишь раззадоривало царя. Приказал собрать всех и возвернуться в Новгород. Теперь на ряды торговые обрушился, по улицам ремесленным прошелся. Что не увезти было – в кучу и огню предавали. Кого не казнили – к Москве, на поздний суд и расправу.

Вяземский хмурился все дни. Всем видом показывал, что невмоготу ему здесь находиться. От царского ока не скроешься:

– Что не весел, мой келарь? – Спросил его ласково.

– Стоглавый собор вспомнил. – Ответил, не глядя в глаза царю.

– Ну-ка, и мне интересно. Напомни своему государю, что не так, не по соборному приговору.

– Обещались мы монастырских не судити, а все по старым грамотам, по старине оставить.

– Добр ты стал, князюшка Афанасий. Отличить не можешь крамолу от прежних милостей царских, от грамот старых. Езжай-ка с Богом в Слободу. Отдохни, обожди меня там.

Князь кивнул головой и тут же направил коня прочь из Новгорода. Иоанн Васильевич проводил долгим и пристальным взглядом бывшего любимца, к Малюте склонился:

– Кто, баишь, Григорий Лукьянович, на князя Афанасия извет подал?

– Гришка Ловчиков, государь. – Тихо ответил опричник.

– В чем суть извета?

– Дескать, покуда мы в тайне хранили поход новгородский, князь Афанасий загодя грамотку туда отправил.

– А ведь давно Ловчиков при князе состоит, видать многое верно пишет. – В задумчивости произнес царь.
– В Слободу вернемся, зачтешь мне сызнова. На кого из ближних еще изветы имеются?

– На Басмановых извет подан. – Также тихо отвечал Малюта, оглядываясь по сторонам – не слышит ли кто.

– Чей извет?

– Князя Петра Шейдякова.

– Помнится, князь Андрей Петрович Телятевский давеча местничал с Басмановыми? Припомнил царь.
– И чем закончилось?

– С Федором. Да, ничем не кончилось, государь. – Малюта поморщился, рана татарская давала о себе знать. – Помер Телятевский скоропостижно.

– Скоропостижно, говоришь? Мудрено как-то… Не хворал и подишь, ты, помер! Не с яду ли? – Внимательно посмотрел на него царь. – В Слободу вернемся, напомни, глянем, в чем местничались.