Чтение онлайн

– Шейдяков еще в извете пишет, будто Басманов-старший обозвал изгнание с престола Филиппа душевредным. – Подлил масла Скуратов, зная, как царю не нравится любое, что волю его осуждает.

– Царя судить вздумал Алешка! – Криво усмехнулся Иоанн Васильевич. – Погодь, всему свое время… - Руку протянул для поцелуя. – Ступай.

На одного царя все грехи возлагаете, аль пресытились? Токмо клялись в чем запамятовали. Сродственников к царской кормушке повытаскивали, по разрядам записали, а от собственной спеси, гордости боярской, да княжеской не забыли избавиться.

Как гребнем прошлись напоследок опричники по улицам Новгорода. Заглянем в писцовую опись: По Чередской улице, по левой стороне от Дмитрия Святого к Волхову, Фетко Никифора и Степана Есипова - кожевников к Москве забрали, по правой стороне, Логинко кожевник убит был, с ним Ондрейка да Онтошка Тыхты варежечники от мора умерли. По Щерковой улице по левой стороне четверо кожемяк сгинуло: Костя, Мелех, Митка с Кондраткоф Филатовы, погибли Петруша Васильев рыбник, Иванко красильник, Оникейка вотцкий купчина, Макарка сумочник, Гриша рукавичник, Куземка холщевик, Гриша луковичник, Якимко бочевник, Артемка хмелевик, Гриша пряничник, Дениско яблочник, Ларионка бечевник, Ляля Мясник, Иванко седельщик. И так по всем улицам – по Достаня, по Щуровой, по Новой, по Яневой и прочим. Кто убит, кто от мора скончался, кого к Москве забрали. Попробуй разбери. Когда единую скудельницу засыпали - десять тыщ набралось.

Оставив, наконец, в покое Новгород, царь направился ко Пскову. Все бы повторилось, но первым навстречу царю выполз в тряпье, в веригах и язвах местный юродивый Николка Салос. Посмеиваясь, протянул он в руках кусок сырого мяса, со словами:

– Гладом маешься, гляжу. Поешь, Иванушка. Полегчает.

– Пост у меня. – Ответил несколько оторопевший царь. Но юродивых почитали, оттого не смел никто тронуть Николку. Иного просто копытами в снег замесили бы, а тут… незадача.

– То-то вижу постишься. А я отмолю грехи твои, они моими нынча же станут. Поешь, Иванушка. – Тянулась к царю тощая грязная рука. – Иначе не уехать тебе из города, пешком пойди придется, а много ль ногами исходишь. Ась? – Не унимался юродивый.

Иоанн в нетерпении огляделся по сторонам, кому-то кинул приказ снять колокола с Троицкого собора, да вдруг захрипел под ним конь, зашатался, ноги у него затряслись, только-только успели верные рынды выдернуть ноги царя из стремян и поддержать, как великолепный аргамак тут же рухнул на истоптанный снег и испустил дух. Народ примолк, зашептался, закрестился на все стороны. По толпе, что псковичей, что опричников, прошелестело: «Чудо! Знамение!». Расторопные рынды тут же подвели царю иного коня, пересадили бережно. Иоанн хмуро посмотрел на всех, подобрал поводья и развернулся на выезд. Прочь отсюда.

Полетели опрометью назад. Во Пскове казнили лишь двух приказных, да еще с десятка два простолюдинов. Уходили на Старицу. Там царь учинил опричному войску смотр. Объезжал строй, шеренгу за шеренгой, в глаза всматривался – с ним, али нет. Про отсутствующих справлялся – где, по какой причине не в строю.

На Москве дел непроворот. Одних посольств понаехало – от Польши с Литвой, от Ливонии, от Швеции. Первых еле разместили. Почти полторы тысячи человек со слугами привел с собой пан Ян Кротовский. На все вопросы «Где государь? Когда примет?», главный пристав Петр Иванович Волынский отвечал всегда одинаково: «Был де в своих вотчинах в Великом Новгороде и во Пскове для своих земских расправ, а там места дальние и дорога была трудной, теперича для своего покою поехал в село в Слободу опочивать». Поляки сердились, требовали их домой отпустить, все равно, говорили, нам хлеба государева не переесть и медов не перепить.

– А за чье здоровье положено пить первым? – Хитро перебивал их Волынский.

– За короля нашего Сигизмунда-Августа! – Дружно ревели поляки.

– А вот и нет! – Отвечал им упрямый Волынский. – За нашего государя, царя и великого князя Иоанна Васильевича!

Начинался бесконечный спор, завершавшийся тем, что пили каждый за своего. И так изо дня в день. Польше, подписавшей прошлый год унию с Литвой, не до войны было. Со своими дрязгами бы разобраться. Католики, православные, лютеране, иудеи –всех теперь хватало в новом государстве. Каждый тянул на себя. Не до Руси, не до Швеции. Глава посольства пан Ян Кротовский, принявший веру Лютера, открыто намекал – Жигимунд стар, дряхл, бездетен, не ровен час отойдет в мир иной. Оттого многие, видя царские милости в отношению к протестантам, как его новым поданным в ливонских землях, так и среди опричнины, имея в виду Штадена, Шлихтинга и других, литовцы хотели бы видеть царевича Иоанна Васильевича на троне. Пан Кротовский просил царя, вернувшегося, наконец, из Слободы, дать слово пастору Яну Роките, что с посольством прибыл, мол польза будет услышать обнадеживающий голос самого русского царя.

– Не вовремя притащил ты своего попа! – Думал про себя Иоанн.
– До распрей ли мне ныне богословских.
– Но кивнул. Согласился. – Пусть речь свою глаголет, после грамоту оставит, а мы рассудим и ответ дадим.

Одновременно, шли переговоры с Магнусом Датским. Создавалось Ливонское королевство, а старшая дочь покойного Старицкого князя была обещана в жены. Правда, Еуфимия, заболев, умерла скоропостижно, хорошо в запасе Мария Владимировна оставалась. Все предусмотрел царь. Через пару лет ей четырнадцать должно исполниться – самый раз замуж.

– Королевой тебя сделаю. – С ухмылкой пообещал Иоанн Васильевич трепетавшей от страха девочке. – Рази могла о таком мечтать, сидя при отце?

Совместно с воеводами разработали план осады Ревеля, и в конце июня сводное войско с нарядом отбыли под стены древней Колывани. Побывавший в Москве Магнус представил царю Карстена Роде, датского моряка и пирата. Корсар сразу понравился государю. Бесстрашный, уверенный в себе, чуждый дворцовым этикетам, Карстен выглядел человеком дела. На ногах стал крепко, словно врос в пол царевых палат, яко в палубу, словами не бросался. Сам предложил: десятину захваченного царю, лучшие пушки и каждый третий взятый с бою корабль. Прошлый неудачный поход на Ревель сорвался именно из-за того, что шведы организовали бесперебойное снабжение города именно с моря, да и постоянно досаждали своими каперами морским перевозкам в Нарву. Надобно было пресечь разбой. Роде был подходящей кандидатурой. Царь утвердил:

– Брать свеев силой, их корабли огнем и мечом истребить. А нашим воеводам и приказным людям того атамана Карстена Роде и его шкиперов, товарищей и помощников, в наши пристанища на море и на земле в бережении и чести держати, запасу или что им надобно, как торг подымет, продавать и не обидеть!

Роде не заставил себя долго ждать и честно отрабатывал полученное от царя золото. Летом трехмачтовое грузовое судно «Веселая невеста», пинк, переделанный под капер с тремя чугунными и десятью меньшими пушками – барсами, с командой в 35 человек, атаковало свейский флейт и взяло его на абордаж. За первой победой последовали и другие.

Избитые, ограбленные еще в Новгороде Ловчиковым, свеи безропотно дожидались своей очереди. Юстен дотошно подсчитал, что у него, как у главы посольства, было отнято: кувшины и кубок из серебра весом 7 марок , четыре ложки весом 16 лотов , серебряных монет общим весом 250 марок, золотой розенабль и ангелот , венгерских золотых монет 28, 1 рейнская золотая монета, золотой перстень, маленькое золотое кольцо, футляр для гребня и стальное зеркало стоимостью три талера, кожаный пояс с серебряным хлястиком и пряжкой, кусок русского холста и две лошади.

С поляками проговорили трехлетнее перемирие, постановили отправить особое посольство во главе с князем Иваном Магометовичем Канбаровым, отозванным по этому случаю с границ, где он состоял вторым воеводой в Большом полку с князем Петром Ивановичем Шуйским Меньшим. Осталось с этим пастором Рокитой разобраться, вот ведь свалился на царскую голову. Зря пообещал, теперь придется слово держать.

Беседа состоялась в государевых палатах, на особо устроенном и богато украшенном возвышении в присутствии не только поляков, литовцев и русских бояр, но и московского духовенства. Царь был явно не в духе, начал первым, распаляясь по ходу речи: