Чтение онлайн

– Мнения ваши заключались всегда на лжеучениях еще древних еретиков, давно рассмотрены и строго осуждены Соборами. Как не подивиться, если вы утверждаете, что спастись можно одной лишь верой, когда сказано, что придет Христос судить живых и мертвых и воздаст каждому. Если одна вера вам нужна для блаженства, то к чему Суд Его. Ваш Гус и Лютер, эти опустошители древней Церкви, ни от кого не получали власти учить, не совершали того, что творили истинные Его ученики. Подумай, Рокита, своим умом, кто вас бедных и убогих послал на проповедь? Живете вы не воздержанно, свиньям подобно, осуждаете и отвергаете посты, ненавидите святых на небе, порицаете их, разрушаете храмы и алтари, забыв о том, что они есть заступники наши пред Господом, святые иконы выбрасываете, не воздавая чести, неистовствуете против Самого Бога! Ты в моих глазах еретик, твое учение противно и превратно, и ты не токмо еретик, но слуга антихрист, воздвигнутый дьяволом. – Государь замолчал, успокаивая себя. Начало для Рокиты было мало чего обещающим. Но царь вспомнил данное слово, про нужный мир с поляками, глубоко вздохнул, посмотрел на протестантского проповедника, сжавшегося в комок под столь уничижительной речью:

– Изрекай! Царь дал тебе слово, опалы не будет! Не бойся, говори – что в голове, то и на языке. После ответ получишь.

Государь слушал терпеливо, не перебивал, хотя в словах Рокиты было много такого, что привело бы в ярость Иоанна Васильевича. Пусть лает! – отгонял он прочь мысли. Будет жирно еще время на попа тратить. О своем размышлял. Нет власти единой кроме царской, данной от Бога. Архиереи не при чем. Не апостолы, чай! От бояр отбился, загнав их в земщину, всех горделивых епископов разогнал, довольно им быльем византийским размахивать, как князь Афанасий помянул Стоглавый собор мне, выю свободолюбивому мятежному Новгороду согнул, уделов нет боле, братца своего изменного казнил. Ныне царь, что Бог на земле. Где те, кто со мной на сей путь встали? Предали и предают, отрекаются, разбегаются, за спиной шепчутся, козни стоят, корить царя удумали! Войско из них построил, из «лутчих»! В бою не проявили себя покудова, зато в грабежах преуспели. Создав удел свой, вотчинами многих одарил. По осени пошлю приказных, описать, что новые хозяева творят на местах. Что-то из Крыма давно вестей нет, а все что приходит разноречиво. Не могут сторожевую службу наладить никак. Войска бросаются туда-сюда, мечутся за призраками татар, даже побивают некоторых, а ясности никакой. Ныне же дьяки на очереди! Проворовавшихся казнить, яко изменников, иных на пустое место ставить. Закончив с Рокитой – после ответ дадим, вызвал к себе Василия Щелканова:

– Что речь можешь о печатнике, о Висковатом?

– Брат Андрей сказывал, что обманул он тебя государь, когда про невесту – сестру Ирикову, доносил. Одна-то у него, верно замуж вышла, но иная-то на выданье оставалась. Ирик ее нам не захотел отдать. Отчего ложно сказал Висковатый, не ведаю. – Развел руками. – Может умысел какой был у печатника в свейских делах, может откуп знатный получил из Стекольны от Ирика. Еще сказывают, что неверных людей шлет он к крымскому Девлету, многие на сторону крымцов переметаются.

– Что мне ныне про сестру Ирикову размышлять, коль сам Ирик в мешке каменном сидит! Польша с Литвой с нами замирилась, со свеями в ссоре, через свеев с датчанами, ибо брат Магнуса Хрестьяновича воюет со свеями. Не до них. А пошто твой брат Андрей не донес, коли знал про обман печатников?

– Сплоховал. – Опустил голову Василий Яковлевич.

– Умней будет!
– Жестко изрек царь.
– Пять тыщ рублей пеня ему за укрывательство и недоносительство.

– Государь! – Рухнул на колени думный дьяк. – Помилуй, где ж такие деньжата-то сыскать?

– Найдете! – Отмахнулся от него Иоанн. – Подавайте на других изветы, местничайтесь, за бесчестье, за лихие дела… Учить что ль вас? Всех перетрясу. Жалеть никого не стану. Понял меня? И вы, Щелкановы, в том мне сослужите службу. Что еще на Висковатова имеешь?

– Послы, да гонцы, что крымскому хану ездят, ненадежны больно. Переметаются, аль ложное доносят. Никак снюхался Иван Михайлович, иль золото польское смущает, что Жигимонт не жалеет для крымчаков.

Так как вопрос с Ливонией теперь решался через мир с поляками и походом на Ревель, то Иоанн более в свейских послах не нуждался. Об этом они услышали на единственном приеме, который для них провел 1 июня Висковатый вместе с другим дьяком Андреем Васильевичем Поповым-Игнатьевым. Печатник выглядел хмуро. Иван Михайлович понимал, что над его головой сгущаются тучи. Опала или хуже? Все местнические дела заканчиваются поражением. Уже Темкину-Ростовскому пятьсот рублей задолжал, Василию Щербатову двести за «бесчестье». Какое «бесчестье»? Где ему дорогу перешел? Слово неосторожное вылетело? От брата Андрея ветер подул? В любом случае за всеми проиграшами царь стоит. Без его ведома ни одно местничество не разрешается. Вспомнилось, как в Слободе, по возвращению царя из новгородского похода, перекрестился при восторженных словах государя о тысячах загубленных, о духовенстве растерзанном, на правеж выставленном, о церквях и обителях разграбленных. Знать, не укрылось от всевидящего ока. Что ж ты, Иван Михайлович, не сжал зубы, да не смотрел в глаза и рот царю, внимая каждое слово яко проповедь? За что брата Третьяка взяли? За какую измену? Сейчас сидя перед свеями, отмалчивался Висковатый, о своей судьбе размышляя. За него говорил Попов-Игнатьев.

– То, что в вашей грамоте написано, король ваш видимо во сне писал. Просит он о том, на что наш государь Иоанн Васильевич никогда до толе не соглашался. Но поелику царь наш соизволил крест целовать на ваше прошлое обещание прислать сюда королеву Екатерину, а вами оно не выполнено, то говорить более не о чем. Речи ваши непотребны для великого государя, намерен он вас отослать всех в Муром.

Юстен попробовал предложить прежние условия, что и при Эрике и при Густаве были - провести переговоры в Новгороде, скрепить в Дерпте. Дьяк Андрей Васильевич посмотрел внимательно на Висковатого, но понял, что того иные мысли занимают, качнул головой утвердительно:

– Передам Боярской думе на ее рассмотрение. Еще просьбы есть?

– Да, - пожаловался епископ Турку, - нас все время обвиняют, что дескать посольство наше числом меньше, нежели указано в грамотах верительных. Это истинная правда. Советник Гермунд Свенссон заболел тяжело в Або, оттого там остался, а писец ошибочно его включил в грамоту. Из-за этого нас каждый Божий день пересчитывают, словно стадо гусей. И кормов бы добавить, ибо оскудели совсем. – Напоследок осмелился и об этом напомнить Юстен.

– Хорошо! – Поднялся из-за стола Попов-Игнатьев, обозначив окончание беседы. – Ждите волю государеву.

Последний раз вывели со двора свеев Думе боярской показать. Царевичу Михаилу Кайбуловичу, старшему из бояр, заново беды свои повторили, он ответствовал, что все в воле государевой. После свеев переправили в Муром.

Государь почти не расставался с Малютой. Отдаст приказ и снова к себе требует. Мысли государя работали лихорадочно:

– В расспросах ныне пусть глаголят, кто более из них князя Старицкого не любил, кто поклепы возводил, будто на мой престол тот сесть вознамерился. Мы княжеву дочь за Арцимагнуса отдаем, негоже отца изменником почитать.

Поворот дел стал понятен Скуратову – отныне князь Владимир Андреевич невинно пострадавший и за это кому-то придется платить. Коль иных изветов маловато будет, иль сущих лихих дел не сыщется.

– Из семейки поварской, Молявы сын Алешка живой покуда.

– Вот и зачти сперва, Григорий Лукьянович, что напраслину возвели со товарищами на брата моего, а после казни виновных за содеянное. К примеру, Третьяк Висковатый. Яро супротив Владимира Андреевича выступал, да и брат его, печатаник, с ним же.

Настало утро 25 июля. Тихое, спокойное, безоблачное, только солнце светило безрадостно, словно отбывая свой срок на небесах. Отзвенели колокола в московских церквях, потянулся не спешно народ со служб загоняемый приказными людьми на царево представление, стараясь по мере сил избежать его. Толкучки точно не было, приелись даже зевакам московским зрелища кровавые, а заезжие из других городов и вовсе сторонились. Да и мор медленно, но верно вселялся в Москву. Хочешь, чтоб миновало тебя поветрие -держись от всех подале, хоть соседей, хоть кого. Даже торги московские обезлюдевать начали, токмо по крайней надобности – с гладу не помереть. А уж казней навидались, надолго хватит. Оттого нынче велено было всему приказному люду посуетиться, держаться близ церквей, дабы согнать поболе народу на Болото.

Для царя помост возвели, а повсюду колоды правежные, дыбы, колеса, столбы с перекладинами, котлы, да колы расставлены. Промеж них мастера с помощниками прохаживаются, кто за огнем присматривает, кто водой запасается, иные инструменты палаческие проверяют, что на рогожках аккуратно разложены. Всяк при деле. Несколько человек в черном, из кромешников этих, между ними прохаживаются, подсказывают.

Появился царь в окружении свиты, словно стая воронов опустилась на площадь. Народ вздохнул, шапки привычно сорвал, на колени рухнул. Государь подал знак – вставайте. С помощью рынд спешился, на помост поднялся, в кресло загодя приготовленное уселся.