Чтение онлайн

Барон склонился ближе к Бальфору и, понизив голос, сообщил:

– У меня есть договоренность с шотландцами. Осенью они покидают Швецию и могут устроить прощальное представление.

– Шотландцы? – Бальфор удивленно посмотрел на француза. – Да они первые сбежали из Тре Крунур. И предполагаю, что здесь дело не обошлось без де ла Гарди и золота «короля» Марты Стуре, мстящей за родных ей людей.

– Я знаю, что вы англичане недолюбливаете шотландцев, впрочем, как и мы, французы, англичан. Но это в прошлом, многое изменилось. Теперь французские гугеноты всецело поддерживаются английской королевой. Те шотландцы, что служили вместе с вами, протестанты, они возвращаются на родину, ибо там стихли гражданские войны после низложения королевы Марии Стюарт.

– Они наемные солдаты. – Возразил Бальфор. – Ла Гарди купил их.

– В таком случае, кто мешает купить их мне? – Усмехнулся де Морне.
– Вы знаете, что произошло при осаде Везенберга в войсках Тотта?

– Я слышал, осада была неудачной.

– Да, три безуспешных штурма, но семнадцатого марта случилось нечто – вместо атаки против московитов шведы неожиданно обернулись и накинулись на шотландцев, перебили их до полутора тысяч, обвинив в том, что те прятались за чужие спины, вместо того чтобы лезть на стены для схватки с врагом. Оттого все предыдущие шведские потери были напрасны, а крепость так и не взята. Тотт ничего не смог поделать. Но горцы не прощают обид! Я хорошо знаю этот народ. Теперь дело касается их чести, которую они ценят гораздо больше денег.

– И как вы это все предполагаете?

– Перед своим отъездом в честь короля Юхана отряд шотландской гвардии исполнит танец с мечами . Они будут вооружены, и ничто не сможет помешать им убить самозванца Юхана и его католичку. Кроме ваших англичан… - Барон вопросительно посмотрел на Бальфора.

– Во-первых, я не один, вторым английским знаменем командует Уильям Дженкинс…

– Он ваш друг! – Вставил де Морне.

– Верно!
– Продолжил Бальфор.
– Во-вторых, англичане теперь несут внешние караулы. Внутри покои короля охраняют лично отобранные де ла Гарди наемники из немецких ландскнехтов и наиболее преданных шведов. Это касается также всех больших королевских приемов, балов и прочих празднеств. Даже от шутов и музыкантов король с королевой отгораживается двумя рядами закованных в латы солдат. Тем более, если выступать будут шотландцы. Единожды предавшим веры особой нет, учитывая и события при упомянутом вами Везенберге. Нам тоже не доверяют. – Вновь горькая улыбка скользнула по его лицу. – И последнее, а может и главное, о чем я уже говорил – моя семья. Я должен заранее позаботиться о ней. Когда вы рассчитываете, что король Юхан захочет проститься со своими шотландцами и насладиться их боевым танцем? – В вопросе явно обозначились сомнения капитан в отношении замысла француза, но барон этого не заметил.

– Начало лета… - Предположил де Морне. – Точную дату я согласую с королем. Он благоволит ко мне, по крайней мере, делает вид. – Поправился барон, сообразив, что высказанная им полная уверенность не столь прочна и достоверна. – Юхан чувствует свою вину за Везенберг, понимает желание шотландцев оставить Швецию, не препятствует этому, и представление с танцем – прощальная милость, жест благоволения короля.

– Есть еще Катарина из рода Ягеллонов… - тихо произнес Бальфор, - не стоит забывать о ней. Иногда мне кажется, что дела нашего королевства вершатся ныне не в Высшем совете, не в кабинете Юхана, а в покоях королевы.

Де Морне нахмурился, но промолчал.

– Хорошо, все, что я могу сейчас пообещать вам, это переговорить с Уильямом. – Гилберт собрался уходить.

– Спасибо, капитан. – Барон протянул на прощание руку, которую Бальфор с удовольствием пожал. – Я верю вам и надеюсь, что этим летом мы свершим задуманное.

Капитан не ответил, уже все было сказано, поэтому он просто повернулся и пошел к дому.

Но то лето было проклято! Неведомое поветрие посетило Стокгольм, он понял, что потерял с Любавой всё, что имел в этой жизни. Он не видел, как она умерла, как только весть о первых случаях болезни достигла королевского замка, немедленно были опущены решетки и поступил приказ стрелять в первого, кто приблизится к воротам. Бальфор сам расставлял стрелков вдоль стен, тщетно пытаясь разглядеть с высоты башен хотя бы крышу своего дома. Когда герольд магистрата объявил о том, что смерть отступила от Стокгольма, ворота Тре Крунур распахнулись, его ждала пустота. Гилберт даже не знал, где ее похоронили, да он и не верил, что она покоится в одной из больших ям на окраине города, куда стаскивали тела умерших и густо посыпали известью, прежде чем забросать землей. Она просто ушла, отправилась на прогулку или на рынок и вот-вот должна вернуться.

Это была не чума, не холера. Так говорили доктора, оказавшиеся бессильными против недуга. Болезнь сопровождалась жестким ознобом, головокружением, сильными болями в шее, плечах, конечностях, после трех часов начиналась горячка и сильнейший пот, жажда, бешеный пульс, боли в сердце и человек сгорал быстрее свечки. Но не было никаких карбункулов, бурбонов, кровавого поноса – неизменных спутников известных врачам болезней.

– Мне рассказывали, что подобное случалось в Англии пару десятков лет назад. Болезнь прозвали «sweating sickness» - потливая горячка. – Хмуро заметил Уильям Дженкинс. – Видимо, добралась и до севера. Хотя, мой друг, какая разница, что это было, главное то, что ты ее потерял.

Если бы Гилберт мог оказаться рядом! Он сделал бы все, чтобы спасти свою жену. Ведь ходили слухи о тех, кто выжил. Он бы ухаживал, старался облегчить страдания, менял бы холодные повязки, чтобы уменьшить жар, приносил воды напиться, молился вместе с Уллой-Любавой… Бальфор сейчас ненавидел все – замок Тре Крунур, короля Юхана с королевой, свою службу, даже ясное небо над Стокгольмом и Святого Георгия, в которого верил всю жизнь…

Покушение на короля Юхана, затеваемое бароном Шарлем де Морне, сорвалось. Причины провала Бальфор не знал. Бал был назначен сразу после того, как недуг, унесший значительное число жителей столицы, миновал, ворота замка Тре Крунур раскрылись и капитана Бальфора отпустили домой. В те дни ему было не до заговоров или переворотов, он просто ушел из замка в поисках хотя бы места погребения своей семьи. Вернувшемуся на службу Гилберту не смог ничего объяснить и старый друг Дженкинс.

– Если шотландцы что-то и собирались предпринять, то явно передумали. Их не было на балу.

– Почему? – Вопрос вырвался сам собой, хотя Бальфору было все сейчас глубоко безразлично. Друзья стояли на крепостной стене и его взор отыскивал крышу родного дома. Гилберту страшно захотелось вдруг попасть домой и проверить, не вернулась ли жена. Чтобы унять неожиданно появившуюся дрожь в руках, он даже уперся ими в парапет стены.

– Один из них донес. – Неторопливо пояснял Дженкинс, пока еще не замечавший состояние друга.
– Его звали Хью Кахун. Но даже под пытками он ничего не смог рассказать о замысле. Да и был ли он вовсе? Что ты не знаешь шотландцев? – Уильям никогда не скрывал неприязни к ним.

– А де Морне? – Зачем он задал этот вопрос, ведь ему надо торопиться домой, а не болтать со старым другом.

– Бежал. – Вздохнул Дженкинс, посмотрел туда же, куда и Гилберт - на городские крыши, подступающие к стенам замка, после перевел на него, сразу почувствовав перемены в состоянии, но решил-таки завершить рассказ.
– Пытался спрятаться у герцога Карла в Нючёпинге. Потом хотел скрыться на корабле. Тем самым косвенно признал свою вину. Его схватили, а шотландцев уже и след простыл. Не знаю, в чем он там признался на допросах, но уже обезглавлен. Нас с тобой ни в чем не подозревают.
– Дженкинс посмотрел в глаза.
– И я думаю, что сейчас ты хочешь пройтись до «Медведя» и обратно? Верно?

Бальфор лишь кивнул головой, выдавить из себя хоть слово он не смог.

– Пойдем, провожу тебя до ворот. – Дженкинс обнял его за плечи, и они побрели вниз по ступеням.

Трактиром теперь заправляла Гретхен, моложавая, лет тридцати с небольшим, но хваткая вдова готландского купца, пропавшего вместе с кораблем в один из страшных осенних штормов прошлого года. Она удачно продала мужнино имущество и перебралась в Стокгольм, где кто-то ей посоветовал заглянуть в «Медведь», лишившийся хозяйки. Гилберт молча махнул рукой. Дело у нее спорилось, да и она не оставляла надежд связать себя более тесными связями со своим нынешним хозяином. Гилберт усмехался, но дальше этого дело не шло. Вот и сейчас Гретхен ловко, несмотря на широкие бедра и большую грудь, сновала между столиками, разнося еду и выпивку, поторапливая заодно свою единственную служанку, успевая заглянуть на кухню, прикрикнуть на кухарку и непременно бросить несколько весьма красноречивых взглядов на Бальфора. Окажись кто иной на его месте и вдовушка точно была бы не обделена мужской лаской. Любой, но не Бальфор. Капитан мог сидеть часами, уставившись в одну точку, погрузившись в воспоминания и одновременно наслаждаясь одиночеством, несмотря на окружавший его шум трактира. Одиночество представлялось ему старой забытой всеми тропой, по которой никто не ходит, не ездит. Она так давно проложена, утоптана башмаками и конскими копытами, что зарасти ей не суждено вовек. Даже вездесущая сорная трава не может пробиться сквозь намертво утрамбованный грунт, но живучая зелень берет свое на обочинах, поглощая все звуки шагов. Здесь можно прогуливаться или стоять и задумчиво смотреть на последние отблески заката, торжественно и печально гаснущего в темнеющем на глазах небе.

Он стал человеком, живущим воспоминаниями, нежели днем сегодняшним. Тени прошлого вызывали у него грусть, и ему нравилось созерцать ее. Не осталось печали или боли, одни лишь грезы с горьковато-сладким привкусом.

Случайный взгляд чьих-то голубых глаз вдруг на мгновение пробуждал его, но не найдя в нем знакомой глубины и ласки, вливавшейся теплом в его кровь, тут же приходило осознание обмана, заблуждения, ошибки, усиливая горечь потери.

Стройность шеи, выбившийся из-под чепца локон, изгиб губ, подбородок, грудь, обозначенная корсажем, белизна руки, хрупкость запястья, походка, голос, смех, неважно, любая малейшая знакомая черта, даже абсолютно не связанная с всем прочим, чужим, в чьем-то незнакомом облике, та крупица, что могла напомнить ее, заставляли вздрагивать, оборачиваться, всматриваться и возвращаться обратно на свою тропу одиночества.