Чтение онлайн

Иногда ему не хотелось возвращаться в «Медведь». Здесь все напоминало о ней – скрип входной двери, отполированный до блеска прилавок, потрескивание дров в камине, мерцание свечей, истертые ступени лестницы, ведущей наверх, к ним в спальню, их кровать, несколько икон в божнице, даже вид из окна с одним и тем же красно-коричневым соседским домом.

Он даже перестал ходить к своему Святому Георгию, потому что для этого нужно было открыть резную дверь Стурчюрка, пересечь зал и лишь не дойдя двух десятков шагов до алтаря, повернуть налево. Нужно было войти в ту самую дверь, через которую они входили вместе на воскресную мессу, нужно было пройти мимо той самой скамьи, где они сидели во время службы и локоть Любавы касался его руки…

Из прежней жизни осталась лишь одна старая привычка – он продолжал выходить на берег, вставал подле крепостной стены, закрывал глаза перед заходящим или восходящим солнцем, сжимал что есть сил веки, и среди пляшущих в темноте зажмуренных глаз огоньков, явственно проступали воспоминания - здесь они провожали Бенгта, и голова Любавы покоилась на его груди…

Бенгт и Анна… их дети… где они? Бенгт растворился на бескрайних просторах Московии и после той весточки почти двадцатилетней давности, что передал им Андерс Веттерман об их встрече в Выборге, о Бенгте больше никто и ничего не слышал. Анна выросла, стала такой же красавицей, как и ее мать, да она и ребенком выглядела прелестницей, встретила, конечно, своего суженого. Им оказался Магнус, сын почтенного купца из Фалуна, владеющего медными шахтами. Обе пары родителей не имели ничего против. Новобрачные получили общее благословение. Помолвка, свадьба в Стокгольме и отъезд в Фалун. Магнус редко приезжал в Стокгольм, их торговля медью шла, в основном, морем, через Ёвле, но если появлялся, то передавал поклоны, подарки от дочери, сообщал, что у них рождаются дети один за другим – мальчик, а после две девочки. Анна и сама иногда писала родителям о своей жизни, главное, в тех посланиях было то, что она счастлива. Что может быть важнее этого!

Когда бедняга де Морне затевал свою авантюру, Гилберт подумал сразу, что жену необходимо отправить к дочери. В случае удачи, в которую Бальфор не особо верил, можно было вернуться, а нет, так о них позаботился бы зять со свекром. В их купеческой семье огромные связи с ганзейскими городами, в конце концов, перебрались бы туда. Купцы – народ изворотливый, хитроумный, что-нибудь да сообразили. А теперь Гилберт с волнением ожидал или письма от дочери, на которое бы пришлось отвечать, или приезда зятя. В любом случае его горе становилось горем и других родных людей.

Выходя на берег, он уже не вспоминал, как прежде свою Родину, душа не оборачивалась ладьей, что вздымает крутая волна, заставляя трещать обшивку. Образ отца, его прощальный взгляд из-под мохнатых бровей, крест на потертом кожаном ремешке, бьющийся в широкую грудь с каждым рывком натягиваемой снасти, его чуть заметная улыбка, пробивающаяся сквозь густую бороду… все это кануло в безвозвратность, растворилось в его памяти, вытеснено совсем иными воспоминаниями и бесцельным брожением по тропе одиночества.

Ему не хотелось уходить из замка, не хотелось и одновременно влекло домой, тлела какая-то абсолютно глупая до абсурда мысль – а вдруг это все затянувшийся сон и его ждет там Любава.

– Схожу с ума? Впадаю в старческое слабоумие?

Он знал, что придворные дамы не оставляли вниманием его солдат. И немало английских парней побывало в их спальнях, несмотря на внешние пуританские обычаи, установленные королевой Катариной. Но придворные красавицы и совсем не красавицы сторонились капитана Бальфора. Нет, они так же, как и простолюдинки бросали было на него заинтересованные и недвусмысленные взоры, но натыкались на невидимую преграду, и даже упрямство женского любопытства, усиленное коварством и изворотливостью ума ничего поделать не могли. Женский взгляд рассыпался пылью брызг, как волна, с размаху ударившаяся со всей силы о серый гранитный утес. Они тут же теряли интерес – цель была недостижима. Это становилось понятным сразу, без колебаний и сомнений, словно у него на лбу было написано: «Оставь надежду всяк…». Пресыщенные любовью дамы не любят поражений на любовном фронте подобно мужчинам, но если мужчина еще будет предпринимать попытки завоевать неприступную твердыню, то женщина тут же отвернется в сторону, ибо ей надо забыть, вычеркнуть досадную неприятность и действительно ведь женская память коротка, особенно на собственные промахи. В дальнейшем их взгляд лениво скользил, не останавливаясь на Бальфоре, словно он становился невидимым для них или представлялся безжизненным каменным изваянием.

Он сидел молча, заглядывая в стоящую перед ним кружку пива, наблюдая за лопающимися пузырями пены, иногда просто смотрел на стену, изучая узор трещин, взор переходил на посетителей, не останавливаясь ни на ком, включая Гретхен, которая непременно замечала, даже если находилась в этот момент спиной к капитану, поворачивалась к нему, словно его мимолетный взгляд прожигал ей спину, пыталась встретиться с ним глазами, но безуспешно. Бойкая вдовушка пару раз предложила капитану сходить вместе к какой-нибудь мессе, когда, конечно, ему позволят служебные обязанности. При этом ее полные губы изгибались в чувственной улыбке, приоткрывался ряд мелких, но ровных белоснежных зубов, из-за них выглядывал соблазнительный розовый язычок. В ямочках на щеках вспыхивал игривый румянец, а пальцы поправляли якобы случайно выбившиеся из-под чепца златокудрые локоны. Большая грудь взволнованно колебалась в такт учащавшегося дыхания, привлекая к себе особое, явное внимание. Но, увы, ответ был один:

– Спасибо, Гретхен, я не могу. Королевская служба.

Он продолжал искать… Кого? Конечно, ее… Все было, как всегда, привычная суета, гул, веселье посетителей, смех их подружек или жен, пьяные песни и выкрики «Sk;l!» , стук кружек, метание теней на стенах и потолке… Иногда он останавливался на какой-то женской фигурке, что-то вздрагивало внутри, опять чудился знакомый силуэт плеч, прямизна спины, изгиб бедер, движение руки, профиль, но стоило ей повернуться, как взор Гилберта потухал, а взгляд продолжал свое скольжение.

Бальфор даже не заметил, как напротив него опустился мужчина в длинном черном наглухо застегнутом плаще с надвинутом на глаза капюшоне.

– Капитан? – Раздался грубый голос и Бальфор, очнувшись от созерцания пены в кружке, посмотрел на незнакомца, сбросившего с головы накидку. Этого человека не многие в Стокгольме знали в лицо, поскольку обычно оно было скрыто под маской, когда ему приходилось выходить на главную площадь шведской столицы. Кому же удавалось встретиться с этим человеком лицом к лицу, рассказать о нем возможности имели мало, да и сами старались позабыть о нем поскорей, хотя он долго еще приходил к ним в кошмарных снах. И лишь совсем ограниченный круг встречался с этим человеком без особых для себя последствий, хотя, учитывая свирепый нрав королей, зарекаться от этого не стоило никому, судьба могла сделать совершенно неожиданный поворот. Бальфор принадлежал к этим последним, поэтому он сразу узнал главного палача Стокгольма.

Внешность мужчины была колоритна. Хоть палач и сидел, но рост его был велик. От этого он чуть горбился, нависнув огромным туловищем над столом, так что на лицо собеседника падала тень. Лицо с выдвинутой вперед челюстью, тщательно выбритый подбородок сдвинут на сторону, нос прямой, чуть приплюснутый, узкие тонкие губы, цвет глаз не различим, крупные надбровные дуги с пучками волос переходили в скошенный назад совершенно лысый череп. Длинные мускулистые руки, покрытые густой рыжей растительностью, расположились на столе, он словно распахнул их, как крылья, развел в стороны, ухватившись за края. Прижатые к поблескивающему черепу маленькие уши, глубоко вдавленные глазницы, завершали портрет палача. Внешне он напоминал диковинную черепаху, что Гилберт видел в аптеке неподалеку от ратушной площади. Такая же маленькая головка на несоразмерно большом туловище.

– Чем обязан? – Спокойный взгляд капитана встретился с угрюмым исподлобья взором палача.

– Кружкой пива! – Ответил мастер.

– Гретхен! – Позвал негромко Бальфор. В сутолоке и шуме трактира его голос должен был потонуть, но женщина расслышала внутренним чутьем, моментально обернулась, знакомая улыбка скользнула по округлому лицу, но тут же исчезла, заметив собеседника капитана, она поспешила к их столику, бросая настороженные взгляды на посетителя, один вид которого был ужасен. (Слава Богу, она даже не догадывалась, кто это был!) – Кружку пива нашему гостю. – Попросил ее Гилберт, кивнув на необычного соседа напротив. Еще минута и перед палачом закачалась, запенилась белая шапка. Гретхен удалилась, уже не скрывая животного страха в глазах.

Подождав, когда гость сделает несколько глотков и поставит кружку на стол, капитан повторил вопрос:

– Чем обязан, m;sterman? – Бальфор предпочел по-немецки обратиться к собеседнику

Палач неторопливо обтер тщательно выбритый подбородок рукой, нечто подобное усмешке исказило его лицо. – Узнал? Зови меня лучше «b;del» или «scarpr;ttare». Я исполняю свое ремесло в полной мере без сословных различий.

– Как будет угодно. – Согласился Гиберт.

– Я давно тебя знаю, капитан, и должен тебе признаться, что при моей профессии я не испытываю симпатий к людям, но для тебя я сделал исключение. – Мастер опять приложился к кружке. Для людей его цеха многословие не было характерной чертой, напротив, вечное безмолвие, основанное на полном равнодушии к тем страданиям, боли, на которые они обрекали других и в избытке лицезрели во всех проявлениях, на которые только способны человеческие плоть и разум.