Чтение онлайн

– Никогда не спрашивай раба об этом! Это табу, – злобно рявкнул мужчина и больше не проронил ни слова.

Жгучая и саднящая боль от раны на лице постепенно затмила боль от побоев, но Алишер не жалел о своем поступке, понимая, что своей участи ему все равно было не избежать. Зато он спас честь запавшей в его сердце дочери Юсуфбея, девушки, носящей знак самой Табигати. В душе парень надеялся, что совершил благородный поступок и в награду от Безликой получит быструю смерть. Отягощенный этими мыслями, он не заметил, как ступил на помостья Согдинийской галеры. Новоприбывшим дали по бурдюку воды и по паре вареных клубней Чалбара – местной брюквы, а затем рабы заполнили пустующие места за веслами. Алишеру досталось место у самого прохода между бортами. Кандалы обвили весло, а удар молота наглухо вогнал длиннющий штырь в древо, напрочь связывая гребца с ещё двумя несчастными, сидящими ближе к борту. Ближний к носильщику мужчина выхватил из его рук клубень и поспешно запихал его себе в рот. Алишер не успел даже возмутиться, как кнут ещё раз полоснул по его телу, и на этот раз удар пришелся по голой и потной спине носильщика. Вору досталось сильнее, и он завизжал, схватившись руками за щеку.

– Команды жрать не было! Еще одна такая выходка, и на твой чучак будут ловить жеена! – прогремел голос надсмотрщика, и сосед Али вжался в скамейку, закивав головой. – А ты запомни, новенький, кто зевает, тот – голодает!

Зазвучал барабан, и рабы налегли на весла. Алишер быстро потерял счет времени. Яркое палящее солнце жгло спину, бока покрылись бордовыми синяками от сапог нукеров Юсуфбея, а раны от ударов кнута кровоточили и причиняли нестерпимую боль, особенно когда в них попадал пот. Во рту пересохло. Юноша отпустил весло и нащупал бурдюк, но успел сделать лишь пару глотков живительной влаги, как щелкнул кнут, и на спине появилась ещё одна рана. Алишер едва не выронил драгоценный сосуд, чуть не задохнувшись от новой порции боли. Надсмотрщик с ехидным оскалом занёс руку вверх, собираясь нанести ещё один удар, но замер в этой позе, услышав властный голос капитана.

– Ты что творишь, урод? Он – единственное более-менее ценное приобретение! Это мои рабы, а не твои гребцы! Тронешь ещё одного, велю прибить твою поганую тушу к носу корабля! Это научит остальных уважать собственность купцов.

– Ка… капитан… – проблеял бугай с хлыстом, испуганно вжав голову в плечи.

– Напоить, накормить. И привести в порядок! Моё имя под контрактом! Что ты будешь делать, когда его раны загноятся?

– Но я…

– Учти, если он не доедет до Согдинии, ты займешь его место на помосте! Понял меня? Они не просто рабы, они – мое капиталовложение! Кто заплатит за дохлых и немощных? Тупая твоя голова! Немедленно обработай ему раны!

– Чем? – уточнил надсмотрщик, побледнев ещё сильнее.

– Да хоть языком лижи, если не знаешь чем! Тупица! Пусть помочится во что-нибудь и протрет. Дебил бестолковый! Тебе бы только ишаков погонять. Ты что, первый раз на борту?

– Второй…

– И походу последний. Займись моими деньгами!

Капитан скрылся в тени каюты, а надсмотрщик поспешил выполнять полученные указания. Судно легло в дрейф, но якорь не бросило, безвольно скользя вслед за течением.

После ночного происшествия все во дворце словно сошли с ума. Юсуфбей устроил внеочередную проверку своим слугам, но после того, как стража увела нарушителя на рынок, негодование хозяина постепенно сошло на нет. Однако последствия взбучки были видны не вооружённым глазом даже по количеству блюд, поданных на завтрак его дочери. Ахнея не притронулась к еде, ожидая свою подопечную к столу, но девушка задерживалась. Уже остыл не только чай, но и яйца с пирожками, а фрукты утратили блеск первой свежести.

Няню очень обеспокоило отсутствие за завтраком дочери Юсуфбея, и сердце подсказывало женщине, что Замира каким-то образом причастна к вечернему происшествию. А ещё кормилица чувствовала, что последнее время с её подопечной творится что-то неладное. Побеги из дома по пятничным вечерам могли закончиться огромной бедой, но своевольная Замира не слушала предостережений няни и не боялась нарваться на гнев отца. С этим надо было что-то делать. Сердце старой женщины обливалось кровью при мысли о том, что её упрямая девочка вляпалась во что-то не очень приятное.

Набравшись смелости, кормилица поднялась к Замире в опочивальню и застала ее в истерике и слезах.

– Что случилось, милая? Страшный сон?

Девушка бросилась на шею няне, не в силах удержать в себе всю боль переживаний, что скопилась в душе с прошлого вечера.

– Понимаешь, я всего лишь хотела развлечься немного! Я заставила его приходить в сад, а он… Я честно не знала, сколько стоят его подарки. Он на базаре диковинки на последнее покупал… какая же я дура… ведь не все же в роскоши живут… – произнесла Замира, рыдая навзрыд и уткнувшись лбом в плечо кормилицы. – А вчера его поймали. Били и заставляли рассказать, зачем он пришел в сад, а он… Он меня выгородил! Ему отец даже кожу хотел содрать, но он все равно не выдал. Почему!? Это ведь я ему приказала приходить… Я думала, что все мужчины злые и хитрые, как Иблис, а он… – слова девушки слились в бессвязный вой, и Ахнея заботливо погладила её по голове, сама едва сдерживая слезы. – Когда отец про причину спросил, я так испугалась, думала мне конец, а он им про озерную фею… а отец его в рабство… Это моя вина! Я его жизнь погубила… Почему он так поступил? Знал же, что за это будет.. и все равно…

Замира рыдала и пыталась понять, почему этот парень так поступил? Зачем пожертвовал собой, хотя мог просто раскрыть правду и вернуться к своей семье? Да, Алишер не избежал бы жестокого наказания, но остался бы жив и не потерял возможность видеться с родными и близкими. Означает ли поступок юноши что-то особенное? Значит ли это, что в его сердце так же поселилось странное, но приятное чувство, которое заставляло душу Замиры замирать от счастья при каждой встрече с парнем?

– У вас с ним была близость? – едва слышно задала вопрос кормилица, когда истерика у дочери Бая немного поутихла.

– Нет! – воскликнула девушка в ответ, и в её взгляде при этом отчетливо отобразилась обида за задетую гордость и самолюбие. – Как ты смеешь так обо мне думать! Он даже пальцем меня не коснулся.

– Не все мужчины коварны и жестоки как Иблис. Есть среди них и достойные. Такие, если любят по-настоящему, то за любимую женщину и на смерть, и в ад, и на весь мир войной пойдут. За свою половинку они способны не то что с врагами, с Богами биться.

– А может тогда он и есть моя судьба? А я его на рабство обрекла! – слезы с новой силой хлынули из глаз девушки.

– Ну что ты, родимая? Вот не уразумела ты притчу о Табигати. Выучить – выучила, а понять – не поняла. У избранных ей нет половинки среди мужчин. Твоя судьба – служение. Ты – будущая верховная Безликой. Недаром у тебя метка на сердце, да и имя твое означает честь и опору, – выдохнула Ахнея и прижала к груди девушку, словно пытаясь огородить её от всего злого. – Только ты сможешь вымолить у Табигати спасения для этого бедолаги, но ты должна быть идеальной, ведь для других Безликая глуха. Стань тем, кем предначертано, а о случившемся больше никому не рассказывай, слышишь? Иначе усомнятся в твоем целомудрии, и сгинет парень. А про остальное забудь. Будь он суженным твоим, Безликая принесла бы его младенцем в достойную и равную тебе семью. Забудь. И я забуду. Не было этого разговора. Никогда, – няня ещё крепче стиснула Замиру в своих объятиях, изо всех сил стараясь скрыть рвущиеся наружу эмоции.

Ахнея любила дочь Юсуфбея как родную и искренне желала ей только счастья, но в то же время женщина понимала, что отмеченного пути не изменить. Метка Табигати не исчезнет, и Замире суждено посвятить свою жизнь во славу Безликой.

***

Угрозы капитана не прошли даром. У надсмотрщиков исчезли кнуты, но их заменил кусок каната с распущенными на конце прядями, завязанными в узлы. Удар таким ударным оружием не рвал кожу, но не был менее болезненным. Кроме того Ирнам не простил Алишеру унижения, полученного несправедливо из-за нерадивого раба, поэтому постоянно задевал юношу ногами, когда проходил мимо или мог как бы невзначай наступить на ему руку. Будь воля самого Ирнама, тело парнишки уже давно бы украсило нос корабля своими останками. Но мужчина не имел власти распоряжаться жизнями рабов, и это выводило надзирателя из себя.