Чтение онлайн

— Приемная мэра. Это Клара, чем могу вам помочь?

— Мам, это я, — произношу я.

— Что случилось? — спрашивает она с таким беспокойством, будто кто-то сейчас сильно напугал ее.

— Бабушку забрали в операционную, не знаю, что случилось. Был сигнал тревоги, когда я пришла ее проведать, и меня выгнали. Я не хотела уходить, мам, но меня заставили. Так что когда я снова вернулась в комнату ожидания снова хотела проверить, как у нее дела, бабушки уже не было. Медсестра сказала… ну, она говорит только то, что бабушку оперируют. Это все… все, что я знаю, больше ничего не смогла добиться, — говорю так быстро, что путаюсь в своих словах. Моя речь сбивчивая, но, думаю, мама поняла достаточно.

— Почему ты не позвонила раньше? — она говорит все так же быстро, но слова звучат громче. Она будто бы на грани истерики.

— Я не хотела тебя пугать. Я просто…

— Все нормально, — перебивает она, — я сейчас же приеду.

Я кладу трубку, чувствуя себя чудовищем. Не нужно было столько ждать. Это ее мать, она должна быть здесь. О чем я думала? Очевидно, я совсем не могу мыслить здраво. Плюс, у меня раскалывается голова и в этой комнате невозможно жарко.

Злясь на себя, бросаю телефон прямо на кучу журналов, разложенных по всему столику. От удара загорается экран, и я замечаю несколько пропущенных сообщений. Меня так поглотил дневник, что я не чувствовала телефонных вибраций.

Уже сейчас могу догадаться, от кого эти сообщения, и совсем не хочу их читать. Майк не сдается. Я так много раз пыталась закончить отношения с ним, и каждый раз это заканчивалось одинаково. Он умоляет и выпрашивает мое прощение, я сопротивляюсь, в итоге сдаюсь. Но не в этот раз. У меня нет времени сейчас думать о нем. На самом деле, я не хочу в принципе тратить время на то, чтобы думать о нем когда-нибудь в будущем.

Экран телефона гаснет и, кажется, будто я прошла определенное препятствие — и преодолела его. Я опускаюсь на одно из сидений и откидываюсь назад, кладу дневник на колени. Не могу ни о чем думать, поэтому фокусирую внимание на приглушенном телевизоре.

«Кому нужен звук, когда все, что они показывают — плохие новости со всего мира? Террористы-смертники, убийства, террористические атаки — все это так печально и удручающе».

Я не могу заставить себя смотреть на то, о чем сейчас сообщают в новостях, поэтому закрываю глаза и отключаюсь от мира.

Если бабушку оперируют, значит, она в достаточно хорошем состоянии, чтобы врачи решились на операцию, иначе они бы не стали ничего делать. Но я все еще чувствую тяжесть в груди. Цепляюсь руками за подлокотники и стараюсь успокоить дыхание. «Все будет хорошо. Точно будет». Я не готова прощаться с бабушкой.

Дверь в комнату ожидания наконец-то открывается.

— Мам? — спрашиваю я, так как не вижу входящего.

Нужно было подумать о том, кто это может быть, и подождать, пока она войдет. Теперь я вижу, что это не мама:

— Джексон! — пытаюсь встать, но боясь того, что он может сказать, я чувствую, что мои ноги будто зацементировали.

Джексон садится рядом и кладет свою руку поверх моей:

— Твоя бабушка восстанавливается.

— Правда?

— Да, но у нее был еще один инфаркт. Ее сердце остановилось, и нам пришлось ее реанимировать. Нам удалось удалить тромб с помощью тромболитика и быстро до него добраться, что хорошо. Чем больше закупорены сосуды, тем более уязвимы мозг и другие части тела перед повреждениями. Нам повезло, что она уже находилась здесь, в госпитале. Это был лишь вопрос времени до следующего приступа, если бы мы не поставили стимулятор. Фибрилляция предсердий является причиной образования тромбов, и даже одного хватает, чтобы закупорить артерии. Наша процедура прошла успешно, но я также ввел твоей бабушке сильные лекарства, чтобы замедлить сердечный ритм. Он контролируются монитором, что поможет ее сердцебиению не опускаться ниже шестидесяти ударов в минуту.

— С ней все хорошо? — только это я и могу выговорить.

— Сейчас сложно сказать, ее только перевели в палату. На данный момент все выглядит хорошо, но нужно будет сделать больше тестов, когда она полностью придет в себя.

— Стой… — в голове крутятся сказанные ранее слова, — моя бабушка минуту была мертва?

О напряжения у меня болит лицо — челюсть и вокруг глаз, и пусть я знаю, что она жива, это не умаляет мою тревогу.

— Ее сердце остановилось на минуту, но это не была смерть как медицинский диагноз. Нам нужно было заставить ее сердце биться вновь, на несколько мгновений ситуация стала критичной, — Джексон говорит, сильнее сжимая мою руку, — ты звонила семье?

— Да, — со всех сил стараюсь сдержать слезы, потому что разговор с ним не дал мне надежду, в которой я нуждаюсь. Мне кажется, он о чем-то умалчивает, или не говорит обо всем, чтобы это потом не оказалось ложью.

— С тобой все в порядке? — спрашивает он, осторожно, наклоняя голову, чтобы посмотреть в глаза, — ты очень бледная, и я волнуюсь.

Киваю, потому что не уверенна, что смогу врать, говоря «нет».

Дверь в комнату ожидания снова открывается, и Джексон убирает свою руку, напоминая мне, что врачи обычно не утешают членов семьи так, как он сейчас это делает. Мама влетает внутрь, панически жестикулируя:

— Что происходит? — спрашивает она, задыхаясь.

— Ваша мама сейчас в послеоперационной палате… — начинает Джексон.

Он пересказывает ей ту же информацию, что сообщил мне, и я, вместо того чтобы слушать дважды, сосредотачиваюсь на мамином лице: боль и сердечные переживания выражаются в слезах, наворачивающихся на ее глазах.

— Так в итоге мы ничего не знаем сейчас? — спрашивает мама.

— Она жива и держится, — напоминает Джексон.

Мама прижимает кулак к груди и садится, на лице выступает более глубокая степень изнеможения:

— как долго ждать, чтобы она пришла в себя?

— Это не должно занять много времени, — говорит Джексон.

— Эмма, бабушка подписывала документы о доверенном лице, отвечающем за разрешение на операцию и за разглашение конфиденциальной информации? — спрашивает мама.

— О доверенном лице?

— Ну, она, скорее всего, не смогла ничего подписать, раз все произошло так быстро, — продолжает она.

— На самом деле, она все подписала вчера ночью, — говорит маме Джексон, осторожно избегая моего взгляда.

Теперь я знаю, что Джексон был в курсе бабушкиных решений насчет операции, раз она на нее заранее согласилась. Все было подстроено так, чтобы я пошла с ним сегодня на ужин, а он все знал заранее.

— Я пойду проверю, как там Амелия, — произносит Джексон, быстро сжимая мамино плечо, — скоро вернусь.

Как только за ним закрывается дверь, мама разворачивается ко мне:

— Ты была здесь, когда это случилось?

— Нет, я вышла ответить на несколько писем на свежем воздухе.

Мама приобнимает меня за плечо и прислоняется головой к моей голове.

— Кажется, у нас совсем не хватает времени на то, что должны сказать родным людям то, но бабушка прожила необыкновенную жизнь, в отличие от множества людей ее поколения, — говорю маме.

Не знаю, помогают ли мои слова, но теперь, когда я узнала часть того, что пережила бабушка, этот небольшой отрезок в ее жизненном пути — все остальное кажется не важным.

— Я знаю, — шепчет она, а затем опускает взгляд на дневник, о котором я успела забыть, — что это у тебя на коленках?

— Ой, это ничего. Просто читала то, что дал мне друг, — кладу дневник в сумку и защелкиваю застежки.