Чтение онлайн

— Выглядит достаточно старым.

— Да, я разрабатываю книжную обложку к нему, — вру я.

— О, это хорошо, милая, — мама абсолютно не вникает в то, что я говорю, и, не отводя глаз, смотрит в стену напротив. В нашей семье все так близки, что мысль о том, что кого-то не будет рядом, невозможна, особенно если это бабушка. Она наша главная опора.

Мы с мамой сидим в тишине, пока не приезжает Энни, которая немного приводит маму в чувство. Мамина версия происходящего не такая короткая и по делу, как у Джексона, что заставляет Энни сильно нервничать. Ей нужны ответы, но она получает не так много информации, как хотела бы.

— Если мы скоро увидимся с бабушкой, нужно взять себя в руки, чтоб она не увидела нашего волнения. Это ничем ей не поможет, — говорю им, понимая, что вряд ли выгляжу лучше.

— Она права, — мама достает стопку салфеток из сумки и протягивает одну Энни.

Макияж растекся по их щекам, глаза у обеих красные. У меня сердце разбивается, глядя на них. Все-таки, это их мама. Как ни была бы я близка с бабушкой. Насколько бы я ни была близка с бабушкой, нет ничего сильнее связи между матерью и дочерью.

Я рассталась с Майком, — сообщаю им, пытаясь немного отвлечь.

Шмыганье носом останавливается на секунду, они обе смотрят на меня:

— Надеюсь в этот раз окончательно? — спрашивает Энни.

— Он признался в изменах. Все кончено. Вовремя, скажите?

Энни садится по другую сторону от меня, и они вдвоём с мамой меня обнимают, из-за чего становится все труднее сдерживать поток слез. Резко вздохнув, сжимаю зубы и смотрю в потолок, напоминая себе снова, что бабушка не захочет видеть наши слезы. Она всю жизнь говорила: «Слезами горю не поможешь, они приносят столько удовлетворения тем, кто причинил тебе боль, сколько они не заслуживают. Слезы — лишь потраченные впустую эмоции».

Стараюсь вспоминать ее слова каждый раз, когда мне плохо, но я совсем не похожа в этом на нее — я не способна хорошо контролировать свои чувства. Я думаю, они живут своей жизнью. Мама и Энни точно такие же.

Дверь в комнату ожидания открывается вновь, в этот раз это медсестра, которая ничем не помогла мне сегодня. Она прислоняется спиной к двери, удерживая ее открытой. В то же время она смотрит на документы, совсем не обращая на нас внимания, что беспокоит меня точно так же, как и ее безразличное лицо до этого. Зачем ей все эти сердца и радуга, нарисованные на верхней части розовой формы, если они совсем не соответствуют отношению к окружающим?

— Амелия вновь в своей палате, вы можете ее навестить, — говорит она.

Я знаю, что не должна срываться на эту медсестру, она лишь делает свою работу, и я ей не завидую. Нужно уметь держать себя в руках, чтобы выполнять свою работу, во мне этого точно нет. Наверное, они черствеют со временем, раз им постоянно нужно сдерживать свои эмоции.

Мы идем по коридору, назад в бабушкину палату, и я боюсь увидеть, как она сейчас выглядит. Когда мы заходим, она лежит с полузакрытыми глазами, кожа бледнее белой простыни, которой она укрыта. Хотя количество проводов и аппаратов, тянущихся к ней, кажется, не изменилось с последнего раза, как я ее видела.

Я подбегаю ближе и бросаю сумку у кровати:

— Бабушка, ты нас слышишь?

Из ее горла вырывается хрип, я целую бабушку в щеку и присаживаюсь на колени, аккуратно беря ее руку.

Мама и Энни занимают другую сторону и делают то же самое.

— Она, наверное, еще не отошла от анестезии, — говорю тихо.

— Мне нужен…Чарли, — бормочет бабушка. Слова звучат невнятно, трудно понять, что она говорит, но я расслышала имя Чарли… и теперь это приобретает смысл.

— Мама, кто такой Чарли? — спрашивает Энни.

Вялая улыбка появляется на уголках бабушкиных губ:

— Он был не… ве… ро… ят…

Энни и мама смотрят друг на друга, не понимая, о чем она говорит, и меня наполняет чувство вины, ведь я знаю, но она просила меня молчать. Она просила держать записи у себя, видимо, есть причина, по которой не хочет, чтоб они узнали о них.

— Ты знаешь какого-нибудь Чарли? — мама задает мне вопрос.

— Нет, нет, я не знаю кто он. Никогда прежде не слышала о нем. Очень странно.

Бабушка пытается смеяться, но в ее горле будто застревает мокрота. Я сжимаю ее руку, давая понять, что понимаю, о чем она. Наверное, ее мысли путаются, ведь она просила ничего не рассказывать о дневнике маме или Энни, но все равно зовет Чарли снова.

— Как у нее дела? — я вздрагиваю от голоса Джексона, когда он заходит в комнату, — кажется, она приходит в себя? — не знаю, что ответить, потому что все это так ново для меня. Встаю на ноги и отхожу, чтобы он мог осмотреть бабушку.

— Амелия, как вы себя чувствуете?

Бабушка с трудом поднимает руку и двигает ею из стороны в сторону, пока губы складываются в небольшую ухмылку:

— Э… — бормочет она.

— Ну что ж, мы сейчас дадим вам лекарство, чтобы вы отдохнули, — говорит ей Джексон.

— Чарли, — снова произносит она.

— Ее сознание все больше путается, — шепчу Джексону.

— Амелия, можете сказать, какой сейчас год?

Ее глаза открываются чуть больше, она поворачивает голову на подушке, чтобы посмотреть на него:

— Что за глупые вопросы?

— Обычный вопрос, который мы иногда задаем пациентам.

Бабушка проводит рукой, убирая со лба седые пряди челки:

— Сейчас тысяча девятьсот сорок второй год, естественно.

— Бабушка, — влезаю я, боясь, что ее сознание действительно застряло в том времени, — сейчас две тысячи семнадцатый год.

— Ох, Эмма…такая шутница.

Джексон отходит от бабушки и кивком головы указывает нам следовать за ним из палаты. Когда мы выходим, он глубоко вдыхает, замирая на секунду, что успокаивает меня сильнее, чем собственное дыхание:

— Я назначу несколько тестов, чтобы посмотреть, были ли какие-то повреждения мозга во время последнего приступа. Честно говоря, не думаю, что дело в этом, но нужно точно вычеркнуть этот вариант. Я почти уверен, что такие изменения в сознании могли стать результатом инфаркта, и, затем, такое быстрое наступление второго ничем не улучшило ситуацию, — Джексон складывает руки перед собой и прочищает горло. Он прислоняется к стене, немного сужает глаза и сжимает губы, — как бы мне не хотелось просить вас троих об этом, но нужно избегать возможностей расстраивать ее, а это значит, до конца жизни подыгрывать ей. Очень важно сейчас сохранять ее пульс в нормальном ритме.

Нам нужно делать вид, что мы живем в тысяча девятьсот сорок втором году, все еще посреди Холокоста? Я даже не уверена, что она тогда была пленницей:

— Она знает мое имя, говорю Джексону, — это должно что-то значить, правда?

— Так и есть, — отвечает он, — значит, она и здесь, и там, одновременно в обоих временах, и об этом не стоит сейчас беспокоиться.

Я не думаю, что он понимает, насколько это не нормально для нее:

— Возвращение в те времена может причинить больше вреда ее сердцу, чем правда.