Чтение онлайн

Джексон тянет меня к своему дивану и забирает пакет из моих рук.

— Белое или красное вино?

— Белое, пожалуйста. — Диван плюшевый и удобный. Сразу видно, что Джексон выбирал комфорт, а не стиль, хотя выглядит тоже неплохо. — Отсюда потрясающий вид.

— Да, это здорово, но, честно говоря, когда я не работаю по ночам, то забираюсь в кровать и смотрю телевизор, пока не засну. — Теперь мне видна другая сторона Джексона, о которой не подозревала, — в его голосе звучит грусть, и мне кажется, я могу сказать, что он не из тех, кто любит быть один. По этой же причине я застряла в отношениях, которые продолжались слишком долго.

— Мне кажется, у нас много общего, — замечаю я. Хоть я и не живу в таком месте, как это, но думаю, что он уже заметил намек на общие черты, которые мы разделяем.

Джексон подходит с бутылкой вина и двумя бокалами, которые уже наполовину наполнил.

— Доставай дневник, Эмма. Пора. — Поставив бокалы и бутылку, он возбужденно потирает руки и садится на диван рядом со мной.

— Тебе на самом деле нравится эта история? — спрашиваю я, нуждаясь в дополнительном подтверждении. Майк никогда не интересовался моей жизнью. Все это для меня в новинку.

— Твоя бабушка знает, о чем говорит, и я хочу учиться у нее такой мудрости. Сейчас не встретишь людей, проживших такую жизнь, как она. Ее история способна изменить чье-то мировоззрение, и из того, что я услышал, уже впечатлен ее силой и желанием справиться с ситуацией без надежды — причем в одиночку. Не думаю, что смог бы совершить нечто столь героическое, и меня поражает, когда слышу о тех, кто может пройти через ад и вернуться из него.

Я понимаю. История бабушки меняет весь мой взгляд на мир. Не думаю, что когда-нибудь смогу смотреть на жизнь по-старому.

Амелия

День 520 — Май 1943

С того момента, как Чарли покинул Терезиенштадт, и почти год спустя я не могла вспомнить ни одного момента, о котором стоило бы писать. Узнав больше о ситуации, в которой я оказалась заложницей, обнаружила, что определение гетто изменилось за годы, предшествовавшие моему заключению. Раньше гетто определялось как место, где собирались и жили в общине представители отдельных религий. Однако в 1942 году это определение, очевидно, изменилось, став местом, где заключенных против их воли держали между заборами из колючей проволоки.

Честно говоря, я не понимала, как оставалась жива после более чем года голода, жестоких условий труда, отсутствия санитарии и стольких людей вокруг, умирающих от различных болезней и недомоганий. Мне начинало казаться, что Бог решил сохранить мне жизнь по какой-то причине, которую я вряд ли когда-нибудь пойму. Страдание стало моим единственным спутником после того, как последняя причина для счастья исчезла, как и все остальные драгоценные части моей жизни.

В дни, последовавшие за отъездом Чарли, я цеплялась за Лию. Помогая ей с малышкой Люси, я немного отвлекалась от постоянной боли в моем сердце. Без надежды на будущее счастье всякое недомогание и боль становились все более ощутимыми, и я потеряла желание упорствовать, как прежде.

Заставить Люси молчать было очень сложно, ведь младенец не понимает, какой опасности может подвергнуться его мама, если ее услышат. Однако по воле чего-то большего, чем я могла понять, каким-то образом прошел целый месяц, прежде чем на Лию донесли. Была середина дня, и я стояла на улице на палящей жаре, когда увидела группу нацистов, направлявшихся к бараку, в котором жила Лия. У меня сжалось сердце от понимания, что ничем хорошим это не закончится. И тут я услышала крик одного из нацистов:

— Там внутри ребенок.

Мой планшет выпал у меня из рук, и я побежала так быстро, как только могли нести меня мои костлявые ноги. Сердце колотилось в груди, когда я пыталась догнать нацистов. Увиденного было достаточно, чтобы понять: с Лией и Люси вот-вот случится что-то ужасное, и ничего не могла с этим поделать.

Я встала сбоку от барака, наблюдая и ожидая, испуганная и едва дышащая от страха, переполнявшего мой разум. Сначала уловила крик, а затем плач младенца, который я не слышала от Люси с самого ее рождения. Несмотря на обстоятельства, Лия заботилась о ней так замечательно, что плакать малышке почти не приходилось.

Лию вытащили из барака, ее тонкие руки крепко сжимали два нациста, а босые пятки волочились по усыпанной гравием грязи. Они кричали на нее по-немецки, а она вопила во всю мощь своих легких, но это ничего не меняло. Ее мольбы о пощаде ничего не значили, но, по крайней мере, крики давали ей возможность выразить страх и боль, которые она испытывала. Оставалось надеяться, что это хоть немного поможет ей противостоять надвигающемуся гневу надзирателей. Она нарушила правила и обманула их. Я не знала, будет ли ее наказанием порка, тюремное заключение или немедленная казнь, которая, как мне казалось, в этот момент проводилась где-то у обрыва.

Я не отходила от стены, к которой прижалась, вцепившись в кирпичную отделку так крепко, что кончики пальцев начали кровоточить. Когда Лию протащили половину пути по проулку между бараками, вышел еще один нацист с Люси на руках, держа ее так, словно она не более чем мешок с грязью. Солдат кричал на малышку, проклиная за то, что она родилась грязной еврейкой.

Я хотела убить этого нациста.

Хотела жестоко уничтожить его за слова, сказанные в адрес невинного ребенка, и за то, как он обращался с Люси. Она не могла еще самостоятельно держать голову, и та болталась влево и подпрыгивала, пока нацист нес ее к больничному отсеку, из которого я выбежала, бросив работу.

Я помчалась за своим планшетом, миновав нациста с Люси на руках. Схватила планшет и продолжила расспрашивать заключенных в очереди.

Когда нацист и Люси скрылись в блоке, я продолжила путь по тропинке, по которой другие нацисты увели Лию. Дорога шла в противоположную сторону от тюрьмы, и я не знала, радоваться этому или нет.

Вскоре стало понятно, что ничего хорошего в том, что ее не повели в одиночные камеры, нет. Вместо этого ее доставили на поле для казней. Ее заставили встать на колени, пока один из нацистов занимал позицию напротив, целясь из винтовки прямо в голову Лии. Хотелось броситься бежать, уклониться от этой сцены, которая навсегда останется в моей душе, но меня словно парализовало, и я осталась смотреть.

Лия не плакала. Она уже перестала кричать, и на ее лице не отражалось никаких эмоций. Она знала, что это конец. Наши глаза встретились в последний раз за несколько секунд до выстрела. Лия моргнула один раз и подняла глаза к небу как раз перед тем, как пуля ударила в центр ее лба, сбив с ног с такой силой, что, казалось, ее тело оставит в земле глубокую вмятину.

Все, о чем я могла думать в тот момент, — они убили бедную женщину только потому, что она родила ребенка. Монстры. Рождение ребенка — это самое чистое и прекрасное, что может случиться в жизни, и лишать ее жизни за это просто безбожно.